Конкретное-эмпирическое по своим основным свойствам не может быть предметом познания вообще и предметом философского познания в особенности. Ему предстоит глубокое, все отвергающее и обновляющее перерождение. Его хаотичность должна встретиться с началом строгой меры и косного порядка; его неудержимая процессуальность должна или отпасть, или угаснуть с водворением новой формы; его непосредственность увидит раскол и осложнение; чувственности его предстоит отмереть; единичности – претвориться во всеобщность. Однако самой философии невозможно взяться за это дело: философия есть система совершенного знания, замкнутый круг полноценных идей; она не имеет дела с несовершенным материалом и не подготовляет его; она не знает полуистин и не включает в себя незрелое. Поэтому между философией и чувственным созерцанием эмпирических вещей оказывается некоторая промежуточная сфера, очищающая и подготовляющая сознание и его предмет; эта сфера составляется из эмпирических наук, эмпирической философии и обычной, так называемой «формальной» логики, объединенных одинаковым методологическим приемом построения и понимания своего предмета. Прием этот, или способ обращения с познаваемым содержанием, и есть «формальная абстракция».

Вся эта группа низших наук, или полунаук, отнюдь це знает или не признает своего промежуточного или опосредствующего положения. Эмпирические исследователи, и формально-логические мыслители считают свою задачу единственно научной, свои методологические приемы – окончательно верными, свойпредел –достигнутою вершиною. Но это совсем не значит, думает Гегель, что таковообъективноезначение их построений и их приемов. Наоборот: их самооценка есть не более как посягательство; их притязание есть претензия; их дело измеряется масштабом пригодности, но не истинности. Философское знание начинается именно там, где они кончают; свет загорается именно там, где они слепнут; истина открывается именно там, куда они загородили себе доступ своими предрассудками.

Значение этих низших наук, сущность их познавательного подхода к предмету и философскую неприемлемость всего умонаправления Гегель формулирует с удивительною зрелостью и глубиною. Все это объединяется и сосредоточивается вокруг учения об абстрактном-рассудочном или формальном.

Самым глубоким, коренным пороком конкретного-эмпирического была его неспособность стать предметом мысли, мыслимым объектом, и, следовательно, предметом философского познания. Что же, в самом деле, остается делать мысли и знанию с тем, что не мыслится и не знается? Таково это, с виду гносеологическое, затруднение. Отсюда первая задача абстрактной среды – внестимыслимостьв низшую сферу эмпирии.

Абстрактное-формальное есть прежде всего мысль:171субъективно –процесс мышления;предметно –мыслимое «нечто». Можно было бы сказать, что здесь меняется самый о́рган духа, служащий для обхождения с предметом; и подобно тому, как слух живет звуком и не слышит цвета, так мысль не созерцает чувственно данность внешнего мира, но делает свое особое специфическое дело.

Мысль есть вообще нечто абстрактное.172Нужно, чтобы у того, кто начинает мыслить, «померкли сначала зрение и слух»; чтобы он был «отвлечен от конкретного представления и вовлечен во внутренний мрак душевной ночи»; и чтобы он «в этой среде научился видеть, удерживать определения и различать».173Абстрактное мышление есть ужевнутреннийпроцесс, движение души в самой себе и притом именноинтеллектуальныйпроцесс, направленный на нечто интеллектуальное, мыслимое,174если угодно, на нечто «идеальное».175

В этом состоянии душа отказывается от непосредственного слияния с непрерывным потоком эмпирических явлений, от созерцательного растворения в сложности и слитности конкретного-эмпирического. Обнаруживается своеобразное тяготение сознания к своему центру; оно отъединяется, собирает свои силы и противопоставляет себя чувственному непосредственному бытию.176Теперь оно уже не «в нем», а «вне его»; оно не живет «им», а вопрошает «о нем». Оно хочет отчета и определенности; оно ищет простоты и устойчивости. Сознание видит «себя», свое «я», и противостоящий,данныйему предмет. Эта «данность» есть не что иное, как конкретное-эмпирическое.177Оно есть первое, начальная основа, историческое начало всего дальнейшего знания.178Но в этой данности все сплошно и перепутано. Охватить её целиком нет возможности – ни в глубину, ни в ширину; она сама до крайности изменчива и непостоянна. И вот, сознание вступает на путьотрываизадерживающей фиксации.Таково рождение абстрактной мысли.

В этом и состоит основной смысл «абстрактного» («abstraho» – «отвлекаю»): сознание разрывает живое, непосредственное целое на части, куски, стороны, элементы или определения, и оперирует как с объектом с этими, уже вполне новыми, предметными образованиями. Установив в материале какое-нибудь различие,179сознание останавливается на нем, и это есть первый акт его – анализ.180В результате анализа получается (классический случай) некоторая двоица,181два отдельных и взаимно различных элемента, роль и участь которых также различна.

Для того чтобы получить нечто, поддающееся мышлению, сознание должно силою (gewaltsam) удержать182одну из различных сторон, сосредоточивая на ней свое внимание: только при этом условии получится необходимаяопределенностьв мышлении. Другая же часть подвергается своеобразному «забвению»;183душа делает усилие, чтобы «затемнить и удалить»184то, отчегоотвлекается мыслимое; сознание не смотрит на него,185вычеркивает,186опускает,187отрицает,188негирует,189«отмысливает»,190ибо считает, что может обойтись без него.191Все это, конечно, с тем, чтобы при первой же надобности «возобновить» вычеркнутое и найти в нем материал для новых абстракций.192Но в момент отвлечения сознание смотрит только на одну сторону193и именно её-то как отвлеченную, абстрагированную, абстрактную и удерживает.194

В противоположность опускаемой стороне, удерживаемая часть извлекается,195изолируется от связи с другими элементами196и полагается197в качестве содержания абстракции.198В результате этого абстрактное оказывается всегда оторванным, отделенным, изолированным и противопоставленным.199Сознание ценою неполноты, лишения200и ограничения покупает определенность и мыслимость. Однако нет сомнения, что именно в этом обмене оно вместе с полнотою предмета теряет и самую конкретную-эмпирическую данность. Такого изолированного от всех связей и взаимодействий содержания, которое препарировано абстрактною мыслью, нигде в пространстве и во времени не существует.201«Абстракция» отдельной «стороны» как таковая не имеет существования»;202она «реальна», «действительна» только в общей связи своей с тем множеством эмпирических обстоятельств и свойств,203от которых она была отвлечена напряжением сознания. Уже в самом первом приступе к мысли и знанию конкретное-эмпирическое разлагается на абстрактные элементы и гибнет; наука его не познае́т и познать не может.204

Поэтому «абстрагирующее мышление не следует рассматривать как простое отодвигание в сторону чувственного материала, который от этого» (будто бы) «не терпит ущерба в своей реальности».205Нет. «Под воздействием вторгающейся мысли беднеет богатство бесконечно многообразной природы; замирает её весна, угасают её цветные игры. Все, что шумело в ней жизнью, немеет и смолкает в тишине мысли; напоенная теплотою полнота природы, слагающаяся в тысячу разнообразно-притягательных чудес, превращается в сухие формы и безо́бразные всеобщности, подобные тусклому северному туману».206Мысль деформирует и дереализирует конкретное-эмпирическое; она ликвидирует не только поэтическую слитную сложность его, но и его видимое безразличие к существенному и несущественному. Мысль ищетсущностьи видит её в том, чтоустойчиво.К этой-то устойчивой сущности она и стремится свести (Reduktion) многообразную эмпирическую данность207путем опущения одной её части и сведения в единство другой.208Сходное, отвлеченное от несходного, при сравнении совпадает и мыслится как единство.209Получается множество абстрактных понятий, имеющих, по закону формальной логики, содержание и объем и стоящих друг к другу в отношении рода, вида, подчинения и соподчинения. Содержание этих абстрактных понятий рассудочное мышление принимает за искомую аристократическую сущность эмпирических явлений,210а самим явлениям предоставляет толпиться в нижнем этаже объема.

Основное свойство этих «понятий» в том, что онивсеобщи.«Мыслить эмпирический мир, значит... существенно изменять его эмпирическую форму и превращать его в нечто всеобщее»;211всеобщность же эта, далекая от того, что Гегель называет истинной, спекулятивной всеобщностью, состоит лишь в том, что выделенное мыслью свойство присуще (или «обще») многим (или всем) вещам эмпирического мира и может быть поэтому придано им в качестве предиката.212Однако этот родовой признак, присутствуя во многих (или во всех) элементах объема, в то же время мыслитсяотдельноот подчиненной сферы; он свободен от неё;213он сам по себе;214он образует самостоятельное215мыслимое нечто, абстрактное единство,216нечто абсолютное217(от absolvo, т. е. отвязанное, отрешенное). Абстрактное-формальное отнюдь не сливается с множественным-единичным и не тождественно ему.218Оно привносится к нему извне, как «инобытие» к «инобытию».219Оно применяется к нему, относится к нему, налагается на него,220субсуммирует его под себя221и, в лучшем случае, погружается, нисходит в него,222чтобы убедиться в том, что оно ему несоизмеримо;223оно не может ни исчерпать его, ни выразить.

Оторванное таким образом от конкретного, единичного и предоставленное себе и своей специфической природе, абстрактное рассудочное мышление развертывает свой особый строй, свой порядок и свои особенности. Оно стремится к тому, чтобы утвердить независимость своих понятий от объема, от единичного, от случайного эмпирического материала. Мало того, что оно «вычеркивает несходные, выдающиеся кусочки данности»,224оно влечется всегда кверху: сбросить еще что-нибудь из балласта своего содержания, отвлечься еще от какого-либо определения, подняться еще на одну ступень абстракции. Сущность рассудочной абстракции в том, что она тяготеет всегда к возможно большему объему и возможно меньшему содержанию; ибо, если эмпирически данный материал решает вопрос об устойчивости, а устойчивость (дурная всеобщность)225определяется как индуктивная всюду-найденность, всем-подтвержденность; и если именно такая всеобщность и устойчивость есть критерийсущности и существенности(как в этом убеждена рассудочная наука), то понятно, что основнуюсущность всехвещей рассудочная мысль будет искать в том, чтовсего абстрактнее, –в самом абстрактном, самом бессодержательном,226но зато и самом «устойчивом» и «существенном». Это и есть то «нечто», «Etwas», на которое указывает Кант,227говоря о высшей абстракции, и которому молится индийский йога, взывая к Браме.228Это есть «формальная индифференция».229

Имея в виду такое тяготение рассудочной мысли, Гегель и характеризует создаваемую ею абстракцию как нечто оторванное от содержания, и потому неопределенное230и формальное.231Добытое разложением,анализом,это есть своеобразное аналитическое единство,232знающее степени большей и меньшей абстрактности,233но не знающее предела в отвлечении своем от содержания,234в бегстве от него, как от стесняющего и ограничивающего.235Разве только одна смерть была бы высшим, последним отвлечением и отрешением.236В то же время, как бы ни было отвлеченно понятие,какое-нибудьсодержание оно все же имеет.237И в этом-то, хотя бы и убогом, содержании своем оно по основному закону формальной логики тождественно само себе, «равно само себе»;238оно есть абстрактное и формальное тождество,239само себе внутренне не противоречащее;240неизменное и потому ad libitum повторяемое.241Это мыслимое тождество не имеет в себе различий и многообразия;242оно отвлечено от многообразия ипросто.243И как таковое оно нереально, не имеет действительности и существования,244но, как уже сказано, приобщается реальности только через единичные эмпирические вещи;245абстрактное-формальное есть «nur überhaupt seiend».246

Вот из этих-то абстрактных, формальных понятий, нереальных, тождественных, мыслимых единиц и слагается корпусэмпирической науки,интересующейся ими в ихсодержании, и формальной логики,исследующей ихформу.Построить понятия, отвлеченные от эмпирической данности, в классифицирующую систему по схеме genus proximum et differentia specifica247так, чтобы содержание их охватило и исчерпало эту данность, – такова регулятивная (хотя «бесконечная» и потому неосуществимая) идея эмпирической науки. Установить всеобщие и неизменные, а потому «абсолютные» законы, владеющие элементами этой абстрактной системы – понятиями, их сущностью и взаимными отношениями – такова задача формальной логики, осознанная и (по традиционному воззрению) чуть ли не раз навсегда разрешенная еще Аристотелем. Если учесть еще «всеобщие» и «необходимые» «законы природы», о которых Гегель не любит говорить с почтением и признанием, то не стои́т ли здесь мысль, в самом деле, предпоследними, доступными человеку, вершинами знания? При надлежаще широком понимании «эмпирической данности» может возникнуть вопрос: в чем же еще может заключаться идеал научного знания? Не все ли этим сказано?

По убеждению Гегеля, лежащему в самом основании всех остальных его убеждений и всей его философской доктрины, истинная наука и истинная философия здесь еще не начинались. Ни о предмете их, ни о задаче, ни о методе, ни об идеале познания здесь не сказано еще ни слова. Мало того, тот, кто отказывается представить себе иной предмет и иной метод научного познания, тот вообще к истинной научной философии не причастен; он чужд ей настолько, насколько слепец чужд зрительным восприятиям, или, выражаясь в терминах Критики Чистого Разума, насколько дискурсивный рассудок чужд способностям интуитивного рассудка. Между чувственным созерцанием, абстрактно-эмпирической обработкой его данности и абстрактно-формальным трактованием добытых понятий, с одной стороны, и спекулятивной философией Гегеля – с другой, лежит глубокое, существенное, качественное различие: это разные способы познавательной жизни, различные душевно-духовные устремления, в корне отличающиеся друг от друга подходы к вещам и к знанию. Наука и философия Гегеля говорят не о том и не так, о чем и как говорит эмпирическая и формальная наука, а также выращенная ими философия.

Все это не значит, однако, чтобы Гегель отрицал за обычной наукой и логикойвсякоезначение; это должно быть уже понятно из предшествующего. Но значение их в высшей степени ограничено, а дефекты их научного метода настолько серьезны, что создают в философствовании великие уклонения и опасности.

Конкретное-эмпирическое противостоит философии как среда тупого безмыслия, как чуждый мысленной культуры хаос случайных обстоятельств. Абстрактное-формальное вносит в эту сферу первую и элементарную культуру мысли. Эмпирические науки, врабатывая в чувственный материал «всеобщие определения, родовые понятия и законы», приготовляют его для философии.248Они очищают его постепенно от данности и непосредственности,249поднимают его к абстрактной всеобщности250и этим освобождают от грубого и варварского состояния.251В этом разложении на элементы и в выращивании мыслительной всеобщности лежит «абсолютная ценность» образования.252Такое приобщение чувственного материала абстрактному, с одной стороны, ведет к его упрощению, к претворению его во что-то удобопонятное, понимаемое,253мыслимое, с другой стороны, оно является подготовительным приближением содержания к спекулятивному, к Духу, своеобразным одухотворением его,254огненным крещением.255Сосредоточенная энергия понятия256выковывает в

этом деле основное философское орудие: абстрактное мышление, т. е. искусство удерживать чистые мысли и, двигаясь в них,257измерять всю глубину их различия.258Упражняясь в этом деле, душа человека отрывается от чувственной конкретности и научается жить в понятии и познавать через понятие;259она отучается от «бессмысленного представления»260и привыкает к созерцанию «чистых пространств прозрачной мысли».261На протяжении этого педагогического и пропедевтического искуса в ней действует и ею владеет «изумительнейшая и величайшая, или даже абсолютная сила» – рассудок или негативная энергия мысли.262Разорвать слитную сопринадлежность материала, негативно отбросить бо́льшую часть его, убить его жизнь, создать неживое, но уже мертвое абстрактное «нечто», удержать это мертвое и превратить его во что-то самостоятельное, независимое263и тождественно-устойчивое, – для этого нужна поистине колоссальная творческая сила; и дела её говорят за себя сами.

Выполнить этот катарсис, окрестить и очистить душу огнем абстрактной мысли было задачей древнего мира:264Греции – в сфере философии и Рима – в области права. Но уже величайший из греческих философов Аристотель видел более высокую задачу и знал лучшее, истинное, спекулятивное философствование.265Идея нового времени и состоит в том, чтобы покончить с рассудочной и прочной абстрактной мыслью, оживить эту долину смерти и покоя, привести её в подвижность и течение,266и раскрыть сущность истинной спекулятивной абстрактности и истинной спекулятивной конкретности. В этом – высшая задача новой философии, и разрешение её берет на себя сам Гегель. Для этого он и разоблачает прежде всего основные пороки формальной абстракции.

Истинная философия конкретна и по предмету своему, и по методу. Это означает, что элементы её предмета не остаются разрозненным множеством, но вступают в некоторую особливуюживую синтетическуюсвязь, объединяющую их в новое, своеобразное живое единство. Эта конкретная связь не есть толькопознавательныйсинтез, мысленно-идеальный, человеческим субъективным мышлением построяемый, но подлинный, живой синтезсамихэлементовсамогопредмета. Конечно, эмпирически мыслящему уму неясно еще, что это за синтез и как он возможен; однако уже очевидно, что к такому синтезу формально-абстрактные понятия могут оказаться и неприспособленными.

По Гегелю, они неспособны к нему совершенно.

Каждое абстрактное понятие само по себе тождественно и неизменно.267Оно или «A», или «не-A». Оно одноформно,268однотонно,269одноцветно.270Содержание его не может измениться, ибоиноесодержание есть содержаниеиногопонятия. Поэтому абстрактное-формальное прочно,271фиксировано,272неподвижно273и недвижимо.274Оно как бы засохло275и закостенело276в своем внутреннем естестве. Лишенное всякой гибкости,277холодное278и бесцветное,279оно безжизненно280и мертво281вечной и безнадежной мертвостью никогда не жившего существа. Это есть своего рода caput mortuum абстракции.282Между этими понятиями есть даже известная связь – связь родового и видового характера; но эта связь так же прочна,283мертва и неподвижна, как и внутренняя природа самих понятий. Она оставляет все связуемые элементы в неизменном виде и в разрозненном состоянииподчиненности,но несочиненности;она есть связь чисто негативная, ибо родовое понятие добывается простой «негацией» видового признака:284она,может быть,даже совсем не связь, а только «присутствие» родовых элементов во всех видовых образованиях...

Во всяком случае, в этом мертвом строе классификации все абстрактные образования остаются отъединенными и замкнутыми.285Раз обязанные своим происхождением разрыву и разлучению, предпринятому сознанием над материалом, рассудочные понятия всегда сохраняют на себе печать оторванности и распадения.286Каждое каждому есть sui generis «инобытие», нечто «другое», внешнее, стоящее к нему, следовательно, во внешнем отношении.287Абстрактное неизменно обременено этим отдельным от него,288не сливающимся с ним и не растворяющимся в нем «другим абстрактным», – будь то оторванное от него всеобщее-мыслимое или противостоящее ему единичное-чувственное.289Именно поэтому оно, согласно глубокомысленному определению абсолютного, данному Спинозой,290отнюдь не есть нечто безусловное или абсолютное;291напротив, оно обусловлено этим отрывом,292оно есть нечто относительное,293ограниченное,294недостаточное.295Оно составляет толькоодну сторону,вырванную из действительной полноты предмета, и потому оно односторонне.296Напрасно рассудочное знание хвалится тем, что оно доходит до познания бесконечного; «бесконечность» его есть бесконечность уходящего вдаль регресса, неосуществимого задания, недостижимой полноты; это то бесконечное, которым Фихтезакончилсвое первое «Наукоучение» – дурная, мнимая, вечно блуждающая бесконечность бескрылого рассудка. Абстрактное формальное само по себе конечно,297и не ему посягать на подлинное достояние спекулятивной философии.

Теперь должно быть понятно, в каком смысле Гегель настаивает наединичностиформальной абстракции: выделяя и вознося изо всей сложной данности только одну, единичную сторону предмета, понятие остается прикованным к ней, и эта прикованность определяет навсегда его содержание; оно бессильно исправить в этом что-либо; выдавая выделенную единичность за что-то всеобщее, оторванное от других содержаний и других понятий, оно является само лишьединичным понятием, прилепившимся к единичному содержанию.Поэтому через единичное рассудочное понятие может быть познано только единичное свойство чувственного мира, рассудочно обобщенное, но не приобретшее истинной спекулятивной всеобщности.298

Таким образом, оторванные одна от другой, равнодушно299сопоставленные, формальные абстракции отчужденно300и чопорно301противостоят одна другой нисколько не лучше, чем конкретные-эмпирические вещи. «Абстрактное» означает всегда то же самое, что «противоположное».302Элементы, оторванные друг от друга, взаимноабстрактные,303относятся друг к другу негативно,304исключают друг друга, стоят взаимно в отношении «идеальной» и «безусловной» противоположности.305Несоединяемый разрыв,306обнаружившийся между ними, превращает их неминуемо в непримиримые полярные крайности.307Вся великая армия абстрактных понятий оказывается раздробленным, разбросанным308дискретным309множеством логических атомов.310Все преимущество их перед атомами эмпирии – в их мыслительно-всеобщей форме, и только.

Естественно, что такое множество атомизированных абстракций, с мертвым содержанием и в мертвом порядке, оказывается неспособным к тому высшему спекулятивно-живому синтезу, которого искал Гегель. Формальное понятие неподходяще для спекулятивного строя отношений, который покоится, во-первых,на содержательности,а во-вторых,на конкретностисвоих элементов. Между тем формальная абстракция, во-первых,бессодержательна,во-вторых,дискретна.Это рассудочное понятие,толькоабстрактное, не более чем абстрактное311есть чистая312ипустая313бессодержательнаямыслимость. Заимствуя все содержание свое из материала конкретной эмпирии,314не будучи в силах обогатить его чем-нибудь творчески, от себя, формальная абстракция и не заботится об этом, но, как обнаружилось, стремится в бездну бессодержательности,315в ту злосчастную пустоту,316в которой ничего уже не может быть познано,317кроме формального318и поверхностного.319Рассудочное субъективное мышление,320произвольно321и насильственно322составляя свои абстракции и взбираясь по ним все выше, становится тем хуже, чем более в них чистоты и пустоты.323И, наконец, когда понятия оказываются способными к любому содержанию и безразличными ко всякому;324когда не остается в сущности никакого содержания, ибо исчезает всякая различимость;325когда начинает грозить полное бессмыслие326и аморфность327– тогда только рассудок замечает, что он был похищен своими созданиями, абстракциями, и закружен до потери сознания в их вертящемся хороводе;328и может быть, слишком поздно он вспоминает, что лучше уж мечтания и грезы, чем отвлеченная пустота.329

Может ли спекулятивная философия удовлетвориться таким понятием? Примириться с тем, что величайшая и абсолютная сила мысли впадает в такое бессилие330и отдается беспредельной скуке пустого бытия?331Признать, что это рассудочное мышление, разлагающее и разоряющее всякий спекулятивный синтез,332скованное абстрактной формой,333беспредметно уходящее в неопределенность, есть вершина знания и орудие истины? Вся философия Гегеля есть великое творческое «нет», сказанное им из глубины предмета в ответ на эти вопросы.

Необходимо положить предел тому развалу,334к которому привело господство абстракции, с её неосновательностью,335с отсутствием у неё всякого безусловного средоточия и субстанциальной336сущности.337Необходимо признать, что абстрактное-формальное понятие несовершенно,338незакончено339и неразвито,340что ему недостает внутренней органической целесообразности;341и что именно поэтому оно подлежит отвержению. Все чисто рассудочное мышление чуждо понятию,342не знаетспекулятивной мысли,343оторвано от философской идеи,344и, вследствие этого, неразумно345и недуховно.346На этом пути истина не постигается, ибо самый основной элемент его – формальная абстракция – не истинен.347Все, чего бы ни коснулось это неверное «орудие» познания, оказывается раздробленным, деградированным, умерщвленным: разум,348дух,349бесконечность,350действительность,351жизнь,352организм,353понятие,354истина,355нравственность,356Бог,357– все искажается, все познается ложно, все разлагается на пустые и мертвые отвлеченности. Вот почему с абстрактным-формальным философия совсем не имеет дела,358пользуясь только его работой, подготовляющей до известной степени низменную материю чувственности.

Мало того, если подойти ко всему этому рассудочному гнезду с высшей, спекулятивной точки зрения, то нужно будет признать, что «понятия» его не только не имеют эмпирического существования, но – что несравненно важнее – лишены и всякой метафизической реальности. Эти «банальнейшие абстракции»,359дереализованные противоположением,360суть лишь выдуманные величины,361стоящие под категорией возможности,362пустые химеры,363бледные тени,364колдовской дым.365Они суть ничто366перед лицом истинной философии, и это метафизическое ничтожество367их делает их предметом уже не знания, а только мнения368и суеверия.369Абсолютная абстракция и непримиримое противоположение суть начала антиспекулятивные, противные философии и подлинной метафизической реальности, а следовательно, враждебные истине, духу и Богу: абстрактное обособление есть начало зла.370

Поэтому приверженность к этой формальной мысли; неспособность и нежелание расстаться с ней и убедиться, что она ничему не соответствует и все искажает; величайшее упрямство рассудка,371побуждающее его настаивать на своей правоте и выдавать свое заблуждение за истину – все это заводит ищущую душу в бездну бессмыслия, философской беспомощности и метафизической лжи. Рассудочная философия есть в глазах Гегеля проявление ограниченного упорства и познавательного бессилия. Нужно, конечно, самоотверженное мужество и научное бескорыстие для того, чтобы, сросшись с известным воззрением, вработавшись в известную точку зрения, отказаться от них как от неверных; предпринять коренную ломку привычных устоев; обновить не только теоретические допущения и воззрения, но и основной философскийуклад души.Может быть, для этого нужен особый философски-художественный дар... Но такой переход, по убеждению Гегеля, есть sine qua non истинного философского познания.

В чем же должно состоять это обновление и к чему поведет и приведет отказ от рассудочного мышления во имя спекулятивного?