Конкретное-эмпирическое по своим основным свойствам не может быть предметом познания вообще и предметом философского познания в особенности. Ему предстоит глубокое, все отвергающее и обновляющее перерождение. Его хаотичность должна встретиться с началом строгой меры и косного порядка; его неудержимая процессуальность должна или отпасть, или угаснуть с водворением новой формы; его непосредственность увидит раскол и осложнение; чувственности его предстоит отмереть; единичности – претвориться во всеобщность. Однако самой философии невозможно взяться за это дело: философия есть система совершенного знания, замкнутый круг полноценных идей; она не имеет дела с несовершенным материалом и не подготовляет его; она не знает полуистин и не включает в себя незрелое. Поэтому между философией и чувственным созерцанием эмпирических вещей оказывается некоторая промежуточная сфера, очищающая и подготовляющая сознание и его предмет; эта сфера составляется из эмпирических наук, эмпирической философии и обычной, так называемой «формальной» логики, объединенных одинаковым методологическим приемом построения и понимания своего предмета. Прием этот, или способ обращения с познаваемым содержанием, и есть «формальная абстракция».

Вся эта группа низших наук, или полунаук, отнюдь це знает или не признает своего промежуточного или опосредствующего положения. Эмпирические исследователи, и формально-логические мыслители считают свою задачу единственно научной, свои методологические приемы – окончательно верными, свой предел – достигнутою вершиною. Но это совсем не значит, думает Гегель, что таково объективное значение их построений и их приемов. Наоборот: их самооценка есть не более как посягательство; их притязание есть претензия; их дело измеряется масштабом пригодности, но не истинности. Философское знание начинается именно там, где они кончают; свет загорается именно там, где они слепнут; истина открывается именно там, куда они загородили себе доступ своими предрассудками.

Значение этих низших наук, сущность их познавательного подхода к предмету и философскую неприемлемость всего умонаправления Гегель формулирует с удивительною зрелостью и глубиною. Все это объединяется и сосредоточивается вокруг учения об абстрактном-рассудочном или формальном.

Самым глубоким, коренным пороком конкретного-эмпирического была его неспособность стать предметом мысли, мыслимым объектом, и, следовательно, предметом философского познания. Что же, в самом деле, остается делать мысли и знанию с тем, что не мыслится и не знается? Таково это, с виду гносеологическое, затруднение. Отсюда первая задача абстрактной среды – внести мыслимость в низшую сферу эмпирии.

Абстрактное-формальное есть прежде всего мысль:171субъективно – процесс мышления; предметно – мыслимое «нечто». Можно было бы сказать, что здесь меняется самый о́рган духа, служащий для обхождения с предметом; и подобно тому, как слух живет звуком и не слышит цвета, так мысль не созерцает чувственно данность внешнего мира, но делает свое особое специфическое дело.

Мысль есть вообще нечто абстрактное.172 Нужно, чтобы у того, кто начинает мыслить, «померкли сначала зрение и слух»; чтобы он был «отвлечен от конкретного представления и вовлечен во внутренний мрак душевной ночи»; и чтобы он «в этой среде научился видеть, удерживать определения и различать».173 Абстрактное мышление есть уже внутренний процесс, движение души в самой себе и притом именно интеллектуальный процесс, направленный на нечто интеллектуальное, мыслимое,174 если угодно, на нечто «идеальное».175

В этом состоянии душа отказывается от непосредственного слияния с непрерывным потоком эмпирических явлений, от созерцательного растворения в сложности и слитности конкретного-эмпирического. Обнаруживается своеобразное тяготение сознания к своему центру; оно отъединяется, собирает свои силы и противопоставляет себя чувственному непосредственному бытию.176 Теперь оно уже не «в нем», а «вне его»; оно не живет «им», а вопрошает «о нем». Оно хочет отчета и определенности; оно ищет простоты и устойчивости. Сознание видит «себя», свое «я», и противостоящий, данный ему предмет. Эта «данность» есть не что иное, как конкретное-эмпирическое.177 Оно есть первое, начальная основа, историческое начало всего дальнейшего знания.178 Но в этой данности все сплошно и перепутано. Охватить её целиком нет возможности – ни в глубину, ни в ширину; она сама до крайности изменчива и непостоянна. И вот, сознание вступает на путь отрыва и задерживающей фиксации. Таково рождение абстрактной мысли.

В этом и состоит основной смысл «абстрактного» («abstraho» – «отвлекаю»): сознание разрывает живое, непосредственное целое на части, куски, стороны, элементы или определения, и оперирует как с объектом с этими, уже вполне новыми, предметными образованиями. Установив в материале какое-нибудь различие,179 сознание останавливается на нем, и это есть первый акт его – анализ.180 В результате анализа получается (классический случай) некоторая двоица,181 два отдельных и взаимно различных элемента, роль и участь которых также различна.

Для того чтобы получить нечто, поддающееся мышлению, сознание должно силою (gewaltsam) удержать182 одну из различных сторон, сосредоточивая на ней свое внимание: только при этом условии получится необходимая определенность в мышлении. Другая же часть подвергается своеобразному «забвению»;183 душа делает усилие, чтобы «затемнить и удалить»184 то, от чего отвлекается мыслимое; сознание не смотрит на него,185 вычеркивает,186 опускает,187 отрицает,188 негирует,189 «отмысливает»,190 ибо считает, что может обойтись без него.191 Все это, конечно, с тем, чтобы при первой же надобности «возобновить» вычеркнутое и найти в нем материал для новых абстракций.192 Но в момент отвлечения сознание смотрит только на одну сторону193 и именно её-то как отвлеченную, абстрагированную, абстрактную и удерживает.194

В противоположность опускаемой стороне, удерживаемая часть извлекается,195 изолируется от связи с другими элементами196 и полагается197 в качестве содержания абстракции.198 В результате этого абстрактное оказывается всегда оторванным, отделенным, изолированным и противопоставленным.199 Сознание ценою неполноты, лишения200 и ограничения покупает определенность и мыслимость. Однако нет сомнения, что именно в этом обмене оно вместе с полнотою предмета теряет и самую конкретную-эмпирическую данность. Такого изолированного от всех связей и взаимодействий содержания, которое препарировано абстрактною мыслью, нигде в пространстве и во времени не существует.201 «Абстракция» отдельной «стороны» как таковая не имеет существования»;202 она «реальна», «действительна» только в общей связи своей с тем множеством эмпирических обстоятельств и свойств,203 от которых она была отвлечена напряжением сознания. Уже в самом первом приступе к мысли и знанию конкретное-эмпирическое разлагается на абстрактные элементы и гибнет; наука его не познае́т и познать не может.204

Поэтому «абстрагирующее мышление не следует рассматривать как простое отодвигание в сторону чувственного материала, который от этого» (будто бы) «не терпит ущерба в своей реальности».205 Нет. «Под воздействием вторгающейся мысли беднеет богатство бесконечно многообразной природы; замирает её весна, угасают её цветные игры. Все, что шумело в ней жизнью, немеет и смолкает в тишине мысли; напоенная теплотою полнота природы, слагающаяся в тысячу разнообразно-притягательных чудес, превращается в сухие формы и безо́бразные всеобщности, подобные тусклому северному туману».206 Мысль деформирует и дереализирует конкретное-эмпирическое; она ликвидирует не только поэтическую слитную сложность его, но и его видимое безразличие к существенному и несущественному. Мысль ищет сущность и видит её в том, что устойчиво. К этой-то устойчивой сущности она и стремится свести (Reduktion) многообразную эмпирическую данность207 путем опущения одной её части и сведения в единство другой.208 Сходное, отвлеченное от несходного, при сравнении совпадает и мыслится как единство.209 Получается множество абстрактных понятий, имеющих, по закону формальной логики, содержание и объем и стоящих друг к другу в отношении рода, вида, подчинения и соподчинения. Содержание этих абстрактных понятий рассудочное мышление принимает за искомую аристократическую сущность эмпирических явлений,210 а самим явлениям предоставляет толпиться в нижнем этаже объема.

Основное свойство этих «понятий» в том, что они всеобщи. «Мыслить эмпирический мир, значит... существенно изменять его эмпирическую форму и превращать его в нечто всеобщее»;211 всеобщность же эта, далекая от того, что Гегель называет истинной, спекулятивной всеобщностью, состоит лишь в том, что выделенное мыслью свойство присуще (или «обще») многим (или всем) вещам эмпирического мира и может быть поэтому придано им в качестве предиката.212 Однако этот родовой признак, присутствуя во многих (или во всех) элементах объема, в то же время мыслится отдельно от подчиненной сферы; он свободен от неё;213 он сам по себе;214 он образует самостоятельное215 мыслимое нечто, абстрактное единство,216 нечто абсолютное217 (от absolvo, т. е. отвязанное, отрешенное). Абстрактное-формальное отнюдь не сливается с множественным-единичным и не тождественно ему.218 Оно привносится к нему извне, как «инобытие» к «инобытию».219 Оно применяется к нему, относится к нему, налагается на него,220 субсуммирует его под себя221 и, в лучшем случае, погружается, нисходит в него,222 чтобы убедиться в том, что оно ему несоизмеримо;223 оно не может ни исчерпать его, ни выразить.

Оторванное таким образом от конкретного, единичного и предоставленное себе и своей специфической природе, абстрактное рассудочное мышление развертывает свой особый строй, свой порядок и свои особенности. Оно стремится к тому, чтобы утвердить независимость своих понятий от объема, от единичного, от случайного эмпирического материала. Мало того, что оно «вычеркивает несходные, выдающиеся кусочки данности»,224 оно влечется всегда кверху: сбросить еще что-нибудь из балласта своего содержания, отвлечься еще от какого-либо определения, подняться еще на одну ступень абстракции. Сущность рассудочной абстракции в том, что она тяготеет всегда к возможно большему объему и возможно меньшему содержанию; ибо, если эмпирически данный материал решает вопрос об устойчивости, а устойчивость (дурная всеобщность)225 определяется как индуктивная всюду-найденность, всем-подтвержденность; и если именно такая всеобщность и устойчивость есть критерий сущности и существенности (как в этом убеждена рассудочная наука), то понятно, что основную сущность всех вещей рассудочная мысль будет искать в том, что всего абстрактнее, – в самом абстрактном, самом бессодержательном,226 но зато и самом «устойчивом» и «существенном». Это и есть то «нечто», «Etwas», на которое указывает Кант,227 говоря о высшей абстракции, и которому молится индийский йога, взывая к Браме.228 Это есть «формальная индифференция».229

Имея в виду такое тяготение рассудочной мысли, Гегель и характеризует создаваемую ею абстракцию как нечто оторванное от содержания, и потому неопределенное230 и формальное.231 Добытое разложением, анализом, это есть своеобразное аналитическое единство,232 знающее степени большей и меньшей абстрактности,233 но не знающее предела в отвлечении своем от содержания,234 в бегстве от него, как от стесняющего и ограничивающего.235 Разве только одна смерть была бы высшим, последним отвлечением и отрешением.236 В то же время, как бы ни было отвлеченно понятие, какое-нибудь содержание оно все же имеет.237 И в этом-то, хотя бы и убогом, содержании своем оно по основному закону формальной логики тождественно само себе, «равно само себе»;238 оно есть абстрактное и формальное тождество,239 само себе внутренне не противоречащее;240 неизменное и потому ad libitum повторяемое.241 Это мыслимое тождество не имеет в себе различий и многообразия;242 оно отвлечено от многообразия и просто.243 И как таковое оно нереально, не имеет действительности и существования,244 но, как уже сказано, приобщается реальности только через единичные эмпирические вещи;245 абстрактное-формальное есть «nur überhaupt seiend».246

Вот из этих-то абстрактных, формальных понятий, нереальных, тождественных, мыслимых единиц и слагается корпус эмпирической науки, интересующейся ими в их содержании, и формальной логики, исследующей их форму. Построить понятия, отвлеченные от эмпирической данности, в классифицирующую систему по схеме genus proximum et differentia specifica247 так, чтобы содержание их охватило и исчерпало эту данность, – такова регулятивная (хотя «бесконечная» и потому неосуществимая) идея эмпирической науки. Установить всеобщие и неизменные, а потому «абсолютные» законы, владеющие элементами этой абстрактной системы – понятиями, их сущностью и взаимными отношениями – такова задача формальной логики, осознанная и (по традиционному воззрению) чуть ли не раз навсегда разрешенная еще Аристотелем. Если учесть еще «всеобщие» и «необходимые» «законы природы», о которых Гегель не любит говорить с почтением и признанием, то не стои́т ли здесь мысль, в самом деле, предпоследними, доступными человеку, вершинами знания? При надлежаще широком понимании «эмпирической данности» может возникнуть вопрос: в чем же еще может заключаться идеал научного знания? Не все ли этим сказано?

По убеждению Гегеля, лежащему в самом основании всех остальных его убеждений и всей его философской доктрины, истинная наука и истинная философия здесь еще не начинались. Ни о предмете их, ни о задаче, ни о методе, ни об идеале познания здесь не сказано еще ни слова. Мало того, тот, кто отказывается представить себе иной предмет и иной метод научного познания, тот вообще к истинной научной философии не причастен; он чужд ей настолько, насколько слепец чужд зрительным восприятиям, или, выражаясь в терминах Критики Чистого Разума, насколько дискурсивный рассудок чужд способностям интуитивного рассудка. Между чувственным созерцанием, абстрактно-эмпирической обработкой его данности и абстрактно-формальным трактованием добытых понятий, с одной стороны, и спекулятивной философией Гегеля – с другой, лежит глубокое, существенное, качественное различие: это разные способы познавательной жизни, различные душевно-духовные устремления, в корне отличающиеся друг от друга подходы к вещам и к знанию. Наука и философия Гегеля говорят не о том и не так, о чем и как говорит эмпирическая и формальная наука, а также выращенная ими философия.

Все это не значит, однако, чтобы Гегель отрицал за обычной наукой и логикой всякое значение; это должно быть уже понятно из предшествующего. Но значение их в высшей степени ограничено, а дефекты их научного метода настолько серьезны, что создают в философствовании великие уклонения и опасности.

Конкретное-эмпирическое противостоит философии как среда тупого безмыслия, как чуждый мысленной культуры хаос случайных обстоятельств. Абстрактное-формальное вносит в эту сферу первую и элементарную культуру мысли. Эмпирические науки, врабатывая в чувственный материал «всеобщие определения, родовые понятия и законы», приготовляют его для философии.248 Они очищают его постепенно от данности и непосредственности,249 поднимают его к абстрактной всеобщности250 и этим освобождают от грубого и варварского состояния.251 В этом разложении на элементы и в выращивании мыслительной всеобщности лежит «абсолютная ценность» образования.252 Такое приобщение чувственного материала абстрактному, с одной стороны, ведет к его упрощению, к претворению его во что-то удобопонятное, понимаемое,253 мыслимое, с другой стороны, оно является подготовительным приближением содержания к спекулятивному, к Духу, своеобразным одухотворением его,254 огненным крещением.255 Сосредоточенная энергия понятия256 выковывает в

этом деле основное философское орудие: абстрактное мышление, т. е. искусство удерживать чистые мысли и, двигаясь в них,257 измерять всю глубину их различия.258 Упражняясь в этом деле, душа человека отрывается от чувственной конкретности и научается жить в понятии и познавать через понятие;259 она отучается от «бессмысленного представления»260 и привыкает к созерцанию «чистых пространств прозрачной мысли».261 На протяжении этого педагогического и пропедевтического искуса в ней действует и ею владеет «изумительнейшая и величайшая, или даже абсолютная сила» – рассудок или негативная энергия мысли.262 Разорвать слитную сопринадлежность материала, негативно отбросить бо́льшую часть его, убить его жизнь, создать неживое, но уже мертвое абстрактное «нечто», удержать это мертвое и превратить его во что-то самостоятельное, независимое263 и тождественно-устойчивое, – для этого нужна поистине колоссальная творческая сила; и дела её говорят за себя сами.

Выполнить этот катарсис, окрестить и очистить душу огнем абстрактной мысли было задачей древнего мира:264 Греции – в сфере философии и Рима – в области права. Но уже величайший из греческих философов Аристотель видел более высокую задачу и знал лучшее, истинное, спекулятивное философствование.265 Идея нового времени и состоит в том, чтобы покончить с рассудочной и прочной абстрактной мыслью, оживить эту долину смерти и покоя, привести её в подвижность и течение,266 и раскрыть сущность истинной спекулятивной абстрактности и истинной спекулятивной конкретности. В этом – высшая задача новой философии, и разрешение её берет на себя сам Гегель. Для этого он и разоблачает прежде всего основные пороки формальной абстракции.

Истинная философия конкретна и по предмету своему, и по методу. Это означает, что элементы её предмета не остаются разрозненным множеством, но вступают в некоторую особливую живую синтетическую связь, объединяющую их в новое, своеобразное живое единство. Эта конкретная связь не есть только познавательный синтез, мысленно-идеальный, человеческим субъективным мышлением построяемый, но подлинный, живой синтез самих элементов самого предмета. Конечно, эмпирически мыслящему уму неясно еще, что это за синтез и как он возможен; однако уже очевидно, что к такому синтезу формально-абстрактные понятия могут оказаться и неприспособленными.

По Гегелю, они неспособны к нему совершенно.

Каждое абстрактное понятие само по себе тождественно и неизменно.267 Оно или «A», или «не-A». Оно одноформно,268 однотонно,269 одноцветно.270 Содержание его не может измениться, ибо иное содержание есть содержание иного понятия. Поэтому абстрактное-формальное прочно,271 фиксировано,272 неподвижно273 и недвижимо.274 Оно как бы засохло275 и закостенело276 в своем внутреннем естестве. Лишенное всякой гибкости,277 холодное278 и бесцветное,279 оно безжизненно280 и мертво281 вечной и безнадежной мертвостью никогда не жившего существа. Это есть своего рода caput mortuum абстракции.282 Между этими понятиями есть даже известная связь – связь родового и видового характера; но эта связь так же прочна,283 мертва и неподвижна, как и внутренняя природа самих понятий. Она оставляет все связуемые элементы в неизменном виде и в разрозненном состоянии подчиненности, но не сочиненности; она есть связь чисто негативная, ибо родовое понятие добывается простой «негацией» видового признака:284 она, может быть, даже совсем не связь, а только «присутствие» родовых элементов во всех видовых образованиях...

Во всяком случае, в этом мертвом строе классификации все абстрактные образования остаются отъединенными и замкнутыми.285 Раз обязанные своим происхождением разрыву и разлучению, предпринятому сознанием над материалом, рассудочные понятия всегда сохраняют на себе печать оторванности и распадения.286 Каждое каждому есть sui generis «инобытие», нечто «другое», внешнее, стоящее к нему, следовательно, во внешнем отношении.287 Абстрактное неизменно обременено этим отдельным от него,288 не сливающимся с ним и не растворяющимся в нем «другим абстрактным», – будь то оторванное от него всеобщее-мыслимое или противостоящее ему единичное-чувственное.289 Именно поэтому оно, согласно глубокомысленному определению абсолютного, данному Спинозой,290 отнюдь не есть нечто безусловное или абсолютное;291 напротив, оно обусловлено этим отрывом,292 оно есть нечто относительное,293 ограниченное,294 недостаточное.295 Оно составляет только одну сторону, вырванную из действительной полноты предмета, и потому оно односторонне.296 Напрасно рассудочное знание хвалится тем, что оно доходит до познания бесконечного; «бесконечность» его есть бесконечность уходящего вдаль регресса, неосуществимого задания, недостижимой полноты; это то бесконечное, которым Фихте закончил свое первое «Наукоучение» – дурная, мнимая, вечно блуждающая бесконечность бескрылого рассудка. Абстрактное формальное само по себе конечно,297 и не ему посягать на подлинное достояние спекулятивной философии.

Теперь должно быть понятно, в каком смысле Гегель настаивает на единичности формальной абстракции: выделяя и вознося изо всей сложной данности только одну, единичную сторону предмета, понятие остается прикованным к ней, и эта прикованность определяет навсегда его содержание; оно бессильно исправить в этом что-либо; выдавая выделенную единичность за что-то всеобщее, оторванное от других содержаний и других понятий, оно является само лишь единичным понятием, прилепившимся к единичному содержанию. Поэтому через единичное рассудочное понятие может быть познано только единичное свойство чувственного мира, рассудочно обобщенное, но не приобретшее истинной спекулятивной всеобщности.298

Таким образом, оторванные одна от другой, равнодушно299 сопоставленные, формальные абстракции отчужденно300 и чопорно301 противостоят одна другой нисколько не лучше, чем конкретные-эмпирические вещи. «Абстрактное» означает всегда то же самое, что «противоположное».302 Элементы, оторванные друг от друга, взаимноабстрактные,303 относятся друг к другу негативно,304 исключают друг друга, стоят взаимно в отношении «идеальной» и «безусловной» противоположности.305 Несоединяемый разрыв,306 обнаружившийся между ними, превращает их неминуемо в непримиримые полярные крайности.307 Вся великая армия абстрактных понятий оказывается раздробленным, разбросанным308 дискретным309 множеством логических атомов.310 Все преимущество их перед атомами эмпирии – в их мыслительно-всеобщей форме, и только.

Естественно, что такое множество атомизированных абстракций, с мертвым содержанием и в мертвом порядке, оказывается неспособным к тому высшему спекулятивно-живому синтезу, которого искал Гегель. Формальное понятие неподходяще для спекулятивного строя отношений, который покоится, во-первых, на содержательности, а во-вторых, на конкретности своих элементов. Между тем формальная абстракция, во-первых, бессодержательна, во-вторых, дискретна. Это рассудочное понятие, только абстрактное, не более чем абстрактное311 есть чистая312 и пустая313бессодержательная мыслимость. Заимствуя все содержание свое из материала конкретной эмпирии,314 не будучи в силах обогатить его чем-нибудь творчески, от себя, формальная абстракция и не заботится об этом, но, как обнаружилось, стремится в бездну бессодержательности,315 в ту злосчастную пустоту,316 в которой ничего уже не может быть познано,317 кроме формального318 и поверхностного.319 Рассудочное субъективное мышление,320 произвольно321 и насильственно322 составляя свои абстракции и взбираясь по ним все выше, становится тем хуже, чем более в них чистоты и пустоты.323 И, наконец, когда понятия оказываются способными к любому содержанию и безразличными ко всякому;324 когда не остается в сущности никакого содержания, ибо исчезает всякая различимость;325 когда начинает грозить полное бессмыслие326 и аморфность327 – тогда только рассудок замечает, что он был похищен своими созданиями, абстракциями, и закружен до потери сознания в их вертящемся хороводе;328 и может быть, слишком поздно он вспоминает, что лучше уж мечтания и грезы, чем отвлеченная пустота.329

Может ли спекулятивная философия удовлетвориться таким понятием? Примириться с тем, что величайшая и абсолютная сила мысли впадает в такое бессилие330 и отдается беспредельной скуке пустого бытия?331 Признать, что это рассудочное мышление, разлагающее и разоряющее всякий спекулятивный синтез,332 скованное абстрактной формой,333 беспредметно уходящее в неопределенность, есть вершина знания и орудие истины? Вся философия Гегеля есть великое творческое «нет», сказанное им из глубины предмета в ответ на эти вопросы.

Необходимо положить предел тому развалу,334 к которому привело господство абстракции, с её неосновательностью,335 с отсутствием у неё всякого безусловного средоточия и субстанциальной336 сущности.337 Необходимо признать, что абстрактное-формальное понятие несовершенно,338 незакончено339 и неразвито,340 что ему недостает внутренней органической целесообразности;341 и что именно поэтому оно подлежит отвержению. Все чисто рассудочное мышление чуждо понятию,342не знает спекулятивной мысли,343 оторвано от философской идеи,344 и, вследствие этого, неразумно345 и недуховно.346 На этом пути истина не постигается, ибо самый основной элемент его – формальная абстракция – не истинен.347 Все, чего бы ни коснулось это неверное «орудие» познания, оказывается раздробленным, деградированным, умерщвленным: разум,348 дух,349 бесконечность,350 действительность,351 жизнь,352 организм,353 понятие,354 истина,355 нравственность,356 Бог,357 – все искажается, все познается ложно, все разлагается на пустые и мертвые отвлеченности. Вот почему с абстрактным-формальным философия совсем не имеет дела,358 пользуясь только его работой, подготовляющей до известной степени низменную материю чувственности.

Мало того, если подойти ко всему этому рассудочному гнезду с высшей, спекулятивной точки зрения, то нужно будет признать, что «понятия» его не только не имеют эмпирического существования, но – что несравненно важнее – лишены и всякой метафизической реальности. Эти «банальнейшие абстракции»,359 дереализованные противоположением,360 суть лишь выдуманные величины,361 стоящие под категорией возможности,362 пустые химеры,363 бледные тени,364 колдовской дым.365 Они суть ничто366 перед лицом истинной философии, и это метафизическое ничтожество367 их делает их предметом уже не знания, а только мнения368 и суеверия.369 Абсолютная абстракция и непримиримое противоположение суть начала антиспекулятивные, противные философии и подлинной метафизической реальности, а следовательно, враждебные истине, духу и Богу: абстрактное обособление есть начало зла.370

Поэтому приверженность к этой формальной мысли; неспособность и нежелание расстаться с ней и убедиться, что она ничему не соответствует и все искажает; величайшее упрямство рассудка,371 побуждающее его настаивать на своей правоте и выдавать свое заблуждение за истину – все это заводит ищущую душу в бездну бессмыслия, философской беспомощности и метафизической лжи. Рассудочная философия есть в глазах Гегеля проявление ограниченного упорства и познавательного бессилия. Нужно, конечно, самоотверженное мужество и научное бескорыстие для того, чтобы, сросшись с известным воззрением, вработавшись в известную точку зрения, отказаться от них как от неверных; предпринять коренную ломку привычных устоев; обновить не только теоретические допущения и воззрения, но и основной философский уклад души. Может быть, для этого нужен особый философски-художественный дар... Но такой переход, по убеждению Гегеля, есть sine qua non истинного философского познания.

В чем же должно состоять это обновление и к чему поведет и приведет отказ от рассудочного мышления во имя спекулятивного?