В философии Гегеля нет проблемы более сложной и более затруднительной для понимания, как проблема спекулятивной нравственности (Sittlichkeit). Самый уровень, на котором развертывается и живет этот новый «мировой образ», занимает как бы центральное положение во всем восходящем ряду ступеней: в сконцентрированном, сосредоточенном виде собирается здесь все богатство предшествующих определений, для того чтобы претвориться в некую классическую простоту народной нравственности и в дальнейшем произрастить из себя «прекрасное искусство», «абсолютную религию» и, наконец, высшую из возможностей – «истинную философию». Общий закон спекулятивной жизни, согласно которому высшая ступень осуществляется только в функции низших ступеней, приводит к тому, что образ «нравственности» подводит как бы итог всем низшим состояниям, включая их в себя и, так сказать, «выговаривая» себя в их терминах. При этом, оставаясь в сфере «действительности», обреченной на двойственный состав, образ нравственности слагается в результате победы «конкретно-спекулятивного» над «конкретным-эмпирическим» в такой области, в которой чувственная видимость явно не уступает побеждающей силе духа: философия нравственности учит о спекулятивном сращении телесно разъединенных людей.

Именно эта невозможность адекватно воспринять образ нравственности в элементе чувственного существования, трудность видеть телесными глазами то, что предносится внутреннему оку, невозможность подчинить вещественное осуществляющемуся строю конкретной нравственности, – все это составляет, объективно говоря, основной дефект этого мирового образа, а субъективно говоря, основное затруднение в деле его понимания. На всех последующих ступенях мирового восхождения чувственный материал или открыто следует зову и закону спекулятивной стихии, как в искусстве и религии, или же совсем «снимается» ею, как в спекулятивной философии. Но в нравственности состояние незримой субстанции и состояние видимого, материального явления еще не сливаются в едином способе бытия, и это требует особого познавательного напряжения от исследователя. Философу, исследующему сущность спекулятивной нравственности, приходится не верить явлению, не принимать его навязывающихся свойств и непрестанно разоблачать скрытую за ними «конкретность». Философ должен уверенно созерцать «незримое», скрытое за видимостью того вещественного обстояния, которое настойчиво и упрямо твердит о своей самобытности: философ должен здесь верить духовному опыту вопреки опыту чувственному и добиваться того, чтобы его «духовные очи и телесные глаза совершенно совпали друг с другом».2993 В этом доверии к показаниям предметной интроспекции – ключ к пониманию всей философии Гегеля и особенно его этики.

И вот, первое, чему научает предметная интроспекция в сфере нравственного, есть неизбежность исцеления человека от того внутреннего разрыва, к которому он был приведен в процессе правового и морального самоосвобождения.

В борьбе со своим телом и со своими естественными и непосредственными состояниями душа человека уже поднялась до уровня интеллигентного духа2994 и утвердила себя как субъективно-свободную и субъективно-всеобщую волю, т. е. как единую и цельную страсть духа, нашедшую себе достойный уровень жизни и ищущую полного удовлетворения своей разумной и благой природе.2995 Однако первая же попытка создать себе такое свободное и достойное удовлетворение обратила волю к вещественному инобытию и заставила её сосредоточиться на своем центробежном уклоне. Энергия духовной жизни была отозвана от центра и ввязалась в сложный периферический процесс борьбы за свободу («право»).2996 В этом отвлечении и уходе на поверхность жизни единая и цельная воля, по-видимому, разделилась на две стороны, как бы на две отдельные воли: во-первых, особенную, субъективную, личную волю, живущую сознательно и потому «сущую для себя», и, во-вторых, всеобщую, субстанциальную волю, живущую в бессознательной глубине и потому сущую лишь «по себе». В таком состоянии раздельности пребывает обычное – эмпирическое и рассудочное – сознание человека; оно остается в нем даже и тогда, когда, выстрадав себе «вещное» и «договорное» освобождение и осуществив до конца «неправду» своего обособления,2997 оно приступает к внутреннему самоопределению («мораль»).2998

Моральная воля как таковая стоит на верном пути (центростремительной самодеятельности), но живет в отрыве от своей всеобщей и субстанциальной глубины; она остается личною особенною волею – субъективным исканием того, что по существу своему сверхсубъективно. Она, как уже выяснено, не знает основной тайны своего бытия, именно того, что добро есть её собственная, имманентная ей, всеобщая сущность воли. И не ведая её, она растрачивает свою энергию в бесплодных порывах, жизненных противоречиях и непрестанных самоугрызениях. Эти блуждания приводят её к тому, что она влачит свои дни в несчастии и духовной разоренности: жизнь, лишенная удовлетворения, любви и радости, утратившая всякую гармонию, всякое подлинное, прекрасное содержание, полная недоверия к себе и судорожных насилий над собою, – вот итог моральной слепоты и разорванности.2999

Это бедственное и мучительное состояние ждет своего исцеления и исцеление может прийти только из глубины самой страждущей воли. Моральное искание находит в этой глубине голос совести и в нем – свой собственный конец.

Совесть есть адекватное знание абсолютного добра.3000 То, что знается совестью, есть само добро, т. е. Божественная сущность мира.

Согласно основному откровению, составляющему все содержание философии, добро не есть отвлеченный идеал,3001 но подлинная, хотя и сокровенная сущность мира. Всюду, куда ни взглянет спекулятивно-прозревшее око, оно видит следы этой благой сущности, оно видит присутствие добра, «неразрывно» сращенного с миром и «поглощенного явлениями мирового развития», составляющего их «по себе» сущее ядро и участвующего в их действительности.3002 Добро есть «всеобщая»3003 стихия, творящая и осуществляющая себя в мире и восходящая по его ступеням, к себе как «всеобщей и конечной цели мира»3004 (Аристотель). Это можно выразить так, что «истинное» и «благое» суть «одно и то же; первое – в сфере знания, второе – в сфере воли»;3005 что весь космос приобщен благодати Божьей; что он несом её благою и всепроникающею силою; что он созидается имманентно, изнутри, разумною стихиею божественного Смысла, принявшего на себя бремя эмпирического существования и эмпирической раздробленности.

Поэтому тот, кто познае́т действительный строй мира, познае́т его как явление Божией силы и благодати, и, обратно, тот, кто познает идею самой благодатной силы, т. е. идею абсолютного добра, тот проникает в имманентную сущность действительности.3006 Эта «разумная» сущность мира раскрывается философу как сила, победившая эмпирический материал, подчинившая его себе и отождествившая себя с ним: она вступила в него, пронизала его сумрачную ткань своим светом и превратила его в свой верный «образ». Совесть и есть адекватное познание этого «образа», являющегося в виде человеческой воли.

Совесть познае́т добро как благодатную, всеобщую силу, таившуюся доселе в глубине души, в «отрыве» от «особенной», субъективной воли человека. Она познает, что «особенная» воля, мнившая себя самостоятельной величиной и утверждавшая себя в «отрыве» от «всеобщего», никогда не могла осуществить этого отрыва до конца: она всегда оставалась реальной модификацией всеобщей воли, – и тогда, когда она восставала против неё («преступление»), и тогда, когда она превращала её содержание в свой «неосуществимый идеал» (мораль). Самый «отрыв», который ставил её в трудное и ложное положение, никогда не имел характера реального раскола, рассечения, разлучения; это было состояние незнания, несознавания, заблуждения – отвернувшийся взор, померкшее ви́дение, забывшая память. Человек жил, погруженный в свои «особенные» интересы, не взирая на благодатные корни своего существа, фиксируя взором и желанием то, что не существенно, не субстанциально, гоняясь за мнимыми ценностями и угождая своим случайным влечениям. И все-таки огонь жизни, горевший в нем, оставался божественным огнем: «модус» Божий, забывший о своем «атрибутивном» составе, оставался живым видоизменением Божества (Спиноза). Этим обеспечивалось его возрождение. И совесть оставалась источником этого возрождения.

Совесть раскрывает человеческому сознанию, что истинное положение дел, не соответствует мнимому, т. е. что особенная воля остается всегда модификацией всеобщей воли и что, следовательно, добро сокрыто не в «идеальной дали», а в природе самой воли. «Добро есть вообще сущность воли (das Wesen des Willens), в её субстанциальности и всеобщности, – воля в её истинности».3007«Существенно и доброкачественно (wesentlich und gut) суть, помимо всего, (термины) равнозначащие»;3008 доброкачественно (gut) то, что по отношению к воле существенно».3009 «Добро есть сама по себе определенная» Всеобщность «воли», которая именно в силу этого «включает в себя» её «особенность»;3010 добро есть «субстанция» воли,3011 которой необходимо вступить в действительность «через посредство особенной воли»;3012 и это вступление придает добру осуществленную полноту бытия; оно делает его действительным «образом мира». Поэтому можно сказать, что добро в своем зрелом и целостном виде есть «идея как единство понятия воли и особенной воли»,3013 или, что то же, спекулятивное тождество волевой субстанции и волевого существования.

Для того чтобы представить себе «добро», необходимо вообразить сближение, совпадение и наконец конкретное тождество, состоявшееся между всеобщею, правою, и особенною, субъективною, волею. В этом сращении обе стороны, на разлучении которых построено все моральное учение, вступают одна в другую, взаимно приемлют друг друга и согласно основному закону спекулятивной конкретности3014 творчески врабатываются друг в друга, выражая себя в ткани своего «другого».

Субъективная, особенная, воля, осуществляя свою субъективность в познании добра, т. е. свою самостоятельность и самобытность в его обретении и исповедании, естественно приходит к тому, чтобы обратить свой взор к субстанциальным недрам своего существа и тем восстановить свое «ви́дение» и свою «память». Утомленная бессодержательностью и ирреальностью морального идеала, она вынуждена обратиться к содержательной реальности своего собственного «всеобщего» корня как средоточию «абсолютной достоверности».3015 Но так как «всеобщее-реальное» улавливается и постигается только силою спекулятивного мышления,3016 а спекулятивная мысль устанавливает тождество субъекта и объекта, то истинная совесть неизбежно ведет к реальному сращению особенной воли и всеобщей воли.

Для того чтобы состоялось это сращение, дух человека должен отважиться на величайшее самоуглубление;3017 он должен осуществить «глубочайшее, внутреннее одиночество с самим собою, в котором все внешнее и всякая ограниченность исчезают»3018 и человек оказывается не-скованным своими личными, особенными целями. В такой целостной спекулятивной сосредоточенности дурная субъективность угасает3019 и особенная воля «наполняется» благою сущностью Всеобщего.

Это «наполнение» не есть акт рассудочного познания, результатом которого является приобретенное «сведение». Нет; спекулятивное познание остается и в этике метафизическим событием реального схождения, творческого взаимопроникновения и обновления сторон. Субъект и объект творчески обновляются и начинают жить по-новому; слагается новый «образ мира» – образ нравственности.

По общему закону спекулятивного мышления, созерцающее сознание отдается предмету, а предмет завладевает субъективною мыслью: возникает новое бытие. Сущее «само по себе» – сокровенная, правая всеобщность – делается достоянием особенного сознания и становится осознанной; но, так как субъективное сознание есть не что иное, как состояние этой самой субстанциальной воли, то осознанность её есть осознанность, выполненная ею самою: всеобщая воля вступила в сферу самосознания. Это может быть выражено так, что «добро вступает в действительность и является в виде существующего самосознания».30201 Всеобщая, благая стихия субъективной души принимает форму особенной воли, вторгается в качестве абсолютной силы в сознательную жизнь человека, очищает её своим огнем и предстает в виде целостной индивидуальности. Добро приобретает в лице особенной человеческой воли существование, ставится действительностью, действительным образом мира; трижды реальною идеею воли, образом нравственности.3021

Соответственно этому обновляется и жизнь «особенной» воли. Сознание её, предавшись предмету, не подчиняется ему и не порабощается им; напротив, предметом совестного знания является подлинная сущность самого познающего субъекта – и познание сращивает субъекта с его собственными корнями; а это означает, что совесть сохраняет человеку его свободу.3022 Мало того, она впервые освобождает его от морального гнета и насилия, творившегося во имя «далекого» идеала; она впервые дает ему познание того, что «особенная» воля есть в её собственной сущности живое видоизменение субъективно-всеобщей воли, и что поэтому она не имеет в её лице никакого инобытия. «Особенная» воля прозревает в отношении себя самой: она осознает и признает то, что и без неё сознание было налицо, но неведение чего повергало её в беспомощность и блуждание. Она приемлет свою собственную открывшуюся ей благую природу как свою собственную; сливается с нею, наполняется её духом и её содержанием, очищает её огнем все свои желания и цели и освящает её святостью свои интересы, права и действия. Особенная воля познает себя как живое явление субъективно-всеобщей воли, а субъективно-всеобщую волю – как свою живую сущность.3023

Так возникает новая действительность, именуемая нравственною волею. Акт совести в качестве истинно-спекулятивного акта есть сразу акт познания и акт создания: познающее, познавая, созидает себя к новой жизни, а создающееся создается в результате спекулятивного познания. Это может быть выражено так, что всеобщая благая природа воли осознает себя в акте совести; или так, что совестное само-сознание человека есть познание им своей божественной сущности; или еще так: благая сила Божия, скрытая в глубине субъективного духа («субъективно-всеобщая воля»), познает себя через человеческую совесть как осуществленный и действительный образ нравственности. Все эти описания относятся предметно к единому событию.

Поэтому тезис «совесть есть знание добра» можно раскрыть так: совесть есть спекулятивное созерцание человеческого духа, осуществляющего конкретное тождество субъективно-особенной и субъективно-всеобщей воли. В этом тождестве созерцающее и созерцаемое суть едино: «субъективное знание и воление» есть то же самое, что «истинное добро»,3024 и обратно. «Добро» не есть уже отвлеченный идеал, но живая3025 творческая сила, утвердившая себя в качестве природы субъективного самосознания.3026 Субъективное «знание и воление» не предается уже произвольному шатанию, но движется в едином, абсолютно верном русле спекулятивного самоопределения.

Понятно, что тождество двух волений имело место и раньше, но оно оставалось доселе чем-то «природным», «внутренним»,3027 бессознательным. Акт совести только вводит его в сознание и раскрывает.

Человек всегда субстанциален, но ошибочно принимает себя за эмпирическое явление. Он всегда скрывает в себе начало всеобщей воли, но, заблуждаясь, принимает себя за отвлеченную единичность. В глубине духа он всегда свободен, но часто знает себя только как душу, подверженную законам дурной необходимости.

Совесть вводит человека в новый способ жизни: он начинает жить в сознательном тождестве с субъективно-всеобщей волей, не отличая себя от неё и её от себя. Такое отождествление имеет двоякие последствия: во-первых, оно обновляет внутренний строй душевной жизни, и, во-вторых, оно открывает ему новое отношение к другим людям; то и другое через слияние с субъективно-всеобщей волей.

Внутренний строй душевной жизни обновляется в том смысле, что человек достигает истинной правоты, свободы и цельности.

Правота духовной жизни возникает в душе вследствие того, что особенная воля приемлет свою скрытую, благую сущность и проникается её содержанием. Субъект не ищет уже добра вне себя, ибо он нашел его в себе. Тот глубочайший корень субъективной души, который искони благ и разумен, неизменно направлен на свободу и не поддается ни искажениям, ни извращениям,3028 – отныне тождествен с потоком субъективной, личной жизни. Добро и правота облеклись в форму субъективной воли,3029 а субъективная воля слила свою жизнь с жизнью своей субстанциальной сущности. Возникает «конкретный моральный дух»,3030 или образ личной нравственности. Человек живет, как и прежде, субъективным настроением, но это есть уже настроение «права самого по себе».3031 Особенная воля не отличает себя от всеобщей, зная, что её собственная сила живет глубоким и верным дыханием существенной жизни. «Всеобщая воля» не отстранена и не вытеснена в бессознательные подземелия личной жизни, но имеет открытый, творческий исход и определяющее значение.

Свобода духовной жизни возникает из этого срощенного единства двух воль. Благодаря ему особенная воля не испытывает никакого «подчинения»,3032 или «подавления»,3033 со стороны всеобщей воли; она не занимает по отношению к ней «подъяремного» положения.3034 Все эти определения здесь совершенно не приложимы, ибо они предполагают раздельность и противостояние двух сторон. А между тем в нравственности окончательно угасла всякая раздельность. Мало сказать, что субъективная склонность и закон долженствования стоят в «согласованности»;3035 самый термин «согласия» здесь уже не подходит,3036 ибо допускает наличность «двоегласия» и возможность «разногласия». Нравственный закон и «действительная жизнь самосознания» стоят в тождестве, исключающем самую возможность «отношения»:3037 они суть едино. Поэтому в нравственности субъект не знает такого долженствования, которое оставалось бы только долженствованием,3038 и не было бы в то же время «бытием»,3039 «объективным бытием»,3040 осуществляющеюся «действительностью».3041 Всякое самопринуждение отпадает; всякое «повиновение»3042 чуждому «закону»3043 исчезает. Субъективная склонность3044 и закон в содержании своем уже не различны.3045 Долг и влечение совпадают.3046 Субъект «непосредственно знает»3047 то самое и хочет непосредственно, сам по себе и из себя, того самого, что закон «предписал бы» ему,3048 если бы сознание с ним справилось. Но ему нет надобности справляться с предписаниями закона и долга: он несет в самом себе «богатое живое содержание»3049 правой воли, и «склонность» его имеет свой корень в его собственной всеобщей и неизменной правоте.3050 И в результате этого «закон» как отвлеченное правило и мотив воли теряет свое прежнее значение: мотив обновляется и переносится в глубину личного духа. «Элемент» разумной правоты3051 является имманентным субъекту и его деятельности: определение себя к правоте становится в полном смысле слова его самоопределением, и жизнь его являет собою «действительность свободы».3052 «Понятие свободы» становится «природою самосознания»,3053 а самосознание субъекта являет «адекватное существование свободы»3054 как абсолютного творческого самоопределения. Именно свободное сращение бессознательной доброты и правоты с субъективным самосознанием превращает «субстанциальные определения разума» в целостное «нравственное настроение».3055

Цельность духовной жизни, недоступная моральной воле, оказывается естественным результатом «правоты» и «свободы». В душе человека осуществилось великое перемещение сил и состоялось желанное примирение противоположных влечений. Как бы следуя своему «инстинкту»3056 и не разрываясь между различными соблазнами, воля как «целостная»3057 страсть духа, уверенно и гармонично3058 осуществляет «правое» и «должное», видя в нем свою естественную и желанную цель. Совесть как некий «высший примиряющий гений»3059 создал в душе человека гармоническое настроение3060 готовности и добровольного3061 порыва, свободного от всякой борьбы с собою,3062 от жертвы3063 и насилия над собою. «Нравственное настроение состоит именно в том, чтобы непоколебимо пребывать в правом и воздерживаться от всякого изменения, потрясения»3064 и разлагающей критики.3065 «Царство нравственности, если оно налицо, есть мир незапятнанный и не омраченный никаким расколом» и раздвоением (Zwiespalt).3066 В таком состоянии душа уже не знает неосуществленного долженствования и не творит недолжных осуществлений; она не знает бессильных, бесплодных настроений и не совершает бездушных, «механических» поступков: её настроения, целостно добрые и правые, суть в то же время её осуществленные во вне деяния;3067 и обратно. Из сознательного противопоставления «разума» и «чувственности» (Кант) возникло их сращенное единство,3068 и душа сомкнулась в органически живущую и творящую тотальность.3069 Человек примиряется с добродетелью,3070 ибо добродетель его есть он сам. Он живет ею, как своим естественным и имманентным ритмом, ибо нравственность стала его «второю природою»,3071 его «абсолютной сущностью и в то же время абсолютной силою, не терпящею никакого искажения в своем содержании».3072

Так обновляет нравственность внутренний строй человеческой души. Это обновление можно охарактеризовать как возвращение её от периферии к центру: энергия духовной жизни, вовлеченная, было, в сложный периферический процесс, окончательно сосредоточивается на центростремительном направлении и возвращается в лоно абсолютной правоты, ожидавшее её в её собственных недрах. Субъективно-личная воля живет отныне этою неисказимою и ненарушимою правотою, испытывая её и зная её, как свою собственную, реальнейшую и интимнейшую сущность. Это означает, что то «глубокое внутреннее одиночество с самим собою», которое было осуществлено душою в акте совести и которое привело её к великому нравственному обновлению, ввело её в новую сферу, погрузило её в стихию самой спекулятивной Субстанции, восстановило её тождество с объективно-всеобщею волею.

Совесть есть акт спекулятивного познания; поэтому то, к чему она ведет и действительно приводит душу, есть подлинная стихия Божественного Смысла. Дух человека, отдавшийся совести, не только получает «весть» о «сущности добра», не только расширяет свое «знание», но реально, до глубины души обновляет свою жизнь. Ибо то, что открывается «абсолютному созерцанию»3073 в акте совести, что вступает в сферу особенной воли и насыщает её собою; эта «неисказимая в своей правоте и доброте»3074 «субъективно-всеобщая воля»3075 есть, по существу своему, не личная, не субъективная, но сверхличная и объективная Всеобщность,3076 познаваемая субъектом через самоуглубление, но реально уводящая его за пределы всякой конечности. Это есть само «абсолютное» и «вечное»3077 содержание, сама космическая, благая, божественная Субстанция – единственный источник и единственное средоточие истинной реальности.3078 Вот почему освобождение от моральной разорванности ведет непосредственно к высшей «реализации» субъекта.3079

Совесть вводит человека – и познавательно, и реально – в «абсолютный Предмет» (die absolute Sache)3080 и притом так, что всякая противоположность между «уверенностью» и «истиной», между «всеобщим и единичным, между целью и её реальностью» исчезает:3081 существование Предмета составляет «действительность и деятельность самосознания».3082 И этот Предмет есть «нравственная Субстанция », а «сознание её есть нравственное сознание».3083 Душа человека поднялась к «абсолютному реальному единобытию с Абсолютным».3084

Такое сращение с Абсолютным каждый человек может осуществить только самостоятельно, в величайшем «уединении» и погружении в себя. Но это не значит, что «разъединение» людей явится зрелым результатом их спекулятивного уединения. Напротив, естественным и неизбежным результатом совестного «погружения в себя» является истинное выхождение в «Абсолютное»3085 и приобщение к строю жизни, имманентно присущему Субстанции. Душа человека вступает через «совесть» в ту сферу, где все живет и слагается по закону органической конкретности.3086 «Единичная» душа с её «особенной» волей, предавшись живому ритму субстанциальной Всеобщности, оказывается проникнутой и пронизанной её силою, насыщенной её содержанием и вовлеченной в ассимилирующий, органический процесс, скрепляющий и сращивающий её с другими, соподчиненными и совключенными единичностями.3087 Человек открывает, что Всеобщность, в которой он признал свою подлинную, кровную сущность, не есть его исключительное достояние; что именно в качестве Всеобщности она шире, чем её единичный орган; что она есть органическая тотальность, свободно и беспрепятственно пронизывающая все свои части, органы и единичности, и тем поддерживающая их в себе и себя в них.3088

Сознанию субъективной души, вовлеченному в спекулятивный процесс познания (id est создания) нравственной жизни, постепенно открывается обстояние самой глубокой и последней значительности: человек человеку не инобытие, но органически сращенное единобытие. Погружение души в Субстанцию приводит её к конкретной жизни, осуществляющейся сразу в трех уклонах: во-первых, в субъективно-внутреннем, во-вторых, в объективно-субстанциальном и, в-третьих, в объективно-социальном. Все эти три уклона суть не более, как различные аспекты одного и того же состояния Духа – высшего состояния Всеобщей Воли, живущей в виде нравственно-организованного народа. Это может быть выражено так, что действительный образ нравственности предполагает бытие многих, индивидуальных человеческих душ, отказавшихся от своей эмпирической самобытности и осуществивших троякое сращение: особенная воля срастается в каждой душе с её всеобщею, правою и благою стихиею: это ведет к тому, что целостная, правая и свободная, субъективная воля познает свое тождество с объективной субстанцией, с самою божественною Всеобщностью; а это может осуществиться лишь при том условии, что все целостные субъективные воли срастутся в единобытие друг с другом.

Для того чтобы верно понять этот основополагающий пункт Гегелева учения, вскрывающий одно из самых кардинальных его прозрений и указующий исток всей его философии, необходимо еще раз отказаться от привычного созерцания предметов и обновить в себе специфический характер его видения. В данный момент это необходимо выполнить по отношению к предмету, именуемому человеческой психикой.

Эмпирическое воззрение привыкло воспринимать и исследовать «душевное» в виде множества раздельных, во времени процессуальных, субъективно-своеобразных, «функционально» или «причинно» связанных с раздельными телами живых единств. К свойствам именно так воспринимаемого предмета приспособился и житейский, повседневный обиход, и метод индуктивного изучения, и способ понимания и разрешения моральной проблемы. Можно сказать, что «монадология» Лейбница является самым последовательным метафизическим осуществлением этой концепции, а эмпирический эгоцентризм Макса Штирнера самым последовательным морально-практическим злоупотреблением её. При таком восприятии невозможно говорить о «душе» как едином реальном предмете, ибо реально даны лишь «души», раздельные и множественные; точно так же нельзя знать что-либо об этих предметах непосредственно, ибо непосредственно каждому из людей доступен только один из них – его собственная, «субъективная» душа. Раздельность тел вещественно закрепляет и подтверждает раздельность душ, и общество людей предстает в виде системы изолированных шахт. Это уподобление получает особенное значение ввиду того, что из всего содержания, скрытого в каждой шахте, лишь немногое сравнительно извлекается на свет сознания, и каждая из них неизменно укрывает в своей темной глубине какие-то непредвидимые загадочно-самобытные и своеобразные содержания и возможности. Эта картина существенного разъединения завершается в этических построениях независимо от того, исходят ли они от принципа долга (Кант), или от принципа «абсолютного Я» (Фихте), или же от принципа эмпирической самобытности (романтики, Штирнер): этика построяется как учение о множестве субъективных, личных процессов, имеющих, может быть, черты сходства, но существенно различных по содержанию и раздельных по бытию. Социальная «абстрактность» человеческой монады остается последним словом этого понимания даже в том случае, если личность находит в себе «ноуменальную» глубину, соединяющую её с «потусторонним» миропорядком и Божеством.

С этой системой психического и морального «монадизма» Гегель порвал столь же радикально, как и с системой вещественного «атомизма». Все его учение исходит из того, что «психический» и «духовный» предмет прежде всего един и конкретен и притом «конкретен» не в том смысле, что он «слагается» или «срастается» из множества самостоятельных индивидуальностей, как из первичных монад, но в том смысле, что реальная ткань его первоначально непрерывно и сращенно-сплошна, и только затем уже во внутреннем развитии своем она как бы распадается на множество единичных и с виду самостоятельных, индивидуальных «душ». Наука о духе созерцает свой предмет адекватно именно тогда, когда она имеет перед собою конкретное единство, внутренне дифференцировавшее себя на дискретное множество.

Согласно этому, Понятие как имманентная миру сущность сохраняет свой характер спекулятивной Всеобщности и тогда, когда оно имеет элементарный образ «естественной души», и тогда, когда оно восходит на ступень «духовной» зрелости. «Естественная душа» человека, несмотря на свою спекулятивную слепоту и неведение, остается индивидуальным обособлением общечеловеческой душевной субстанции. Эта «субстанция», эта «всеобщая душа» (allgemeine Seele)3089 остается на всех ступенях мирового развития единою и общею основою, как бы первоначальным лоном, из которого все индивидуальные «обособления» имеют свое «происхождение» (Анаксимандр). «Душа», подобно «миру» и «Богу», есть по существу своему «тотальность», «конкретная всеобщность», постигаемая мышлением;3090 и в этой своей «конкретности и тотальности» она – «еще не дух», а только «всеобщая имматериальность природы» – есть «субстанция, абсолютная основа всякого обособления и единичного формирования духа».3091 Поэтому она «не существует только в одном особенном индивидууме»,3092 но есть начало «всепроникающее», «вполне всеобщее»,3093 «объективное»3094 и в качестве «абсолютной индифференции»3095 содержащее в себе все различия в их «идеальном» виде.3096 При этом она, может быть, в тайне от своих индивидуальных обособлений, пребывает с ними в тождестве и, как подобает спекулятивной Всеобщности, присутствует в каждой личной душе всем своим содержанием, так что каждая человеческая душа может быть охарактеризована как «индивидуально определенная» душа мира.3097

Со вступлением в сферу духа положение дел по существу не меняется, но постепенно подъемлется в сознание и самосознание индивидуальной души. Дух остается первоначальною «неискоренимою субстанцией, текущей, равной себе сущностью»,3098 которая распадается (zerspringt) на «множество совершенно самостоятельных существ, подобно тому, как свет распадается на бесчисленное множество самостоятельно (für sich) светящихся пунктов – звезд»;3099 однако человеческие «самосознания»3100 при всей своей самостоятельности и «свободе»3101 «растворены» (aufgelöst sind) в духовной «субстанции не только сами по себе (an sich), но и для себя (für sich selbst)», т. е. они знают или, по крайней мере, способны знать о своей растворенности.3102 Субстанция как дух «разъемлет» себя (Diremtion)3103 в процессе обособления3104 на множество единичных лиц, но оставляет за собою значение их «внутренней силы и необходимости»,3105 и этой внутренней силе, скрывающейся своими корнями в «подземном мире» души,3106 единичные существа в конечном счете не могут сопротивляться.3107

И вот если нравственность состоит прежде всего в том, что душа человека, дострадавшаяся до акта «совести», познает себя и сознательно приемлет себя как живую модификацию духовной субстанции, а субстанцию – как свою живую и существенную Всеобщность, то это означает, что она познает себя как одну из живых единичностей единой духовной Всеобщности; это значит, что человек признает себя участником спекулятивной жизни, частью духовной тотальности, органом духовного организма;3108 иными словами, он видит и убеждается, что он живет не в отрыве от других людей, но в сращении с ними, и что, следовательно, вопреки видимой дискретности человеческих душ они в действительности стоят в органически-конкретной связи.

Это глубокое и своеобразное учение может быть формулировано так: люди сращены друг с другом, как органы единого Божественного организма; и нравственность состоит в том, чтобы сознательно и творчески жить этою конкретною жизнью.

Люди сращены друг с другом реально, на самом деле, вопреки внешней эмпирической видимости, настойчиво свидетельствующей о том, что они «по существу» разъединены. В этом состоит «невероятное противоречие»3109 социального бытия; и философия должна разрешить его. С одной стороны, дух оказывается в состоянии «насильственной разделенности на ряд различных самостных существ»,3110 вполне свободных, самостоятельных, абсолютно чопорных и сопротивляющихся3111 друг другу; эти существа не только «различны»,3112 но и «неподатливы»3113 и «непрорывны» друг для друга.3114 Однако, с другой стороны, стихия «души», даже в своем индивидуальном виде, остается «имматериальной» и поэтому3115 сохраняет способность к спекулятивной «тождественности», вопреки всякому разъединению. Это объясняется тем, что стихия духа органически едина по своей всеобщей метафизической сущности и в то же время механически множественна в своих единичных эмпирических явлениях. Сознание, не прозревшее спекулятивно, воспринимающее одну эмпирическую поверхность бытия, фиксирует дискретную множественность людей и привыкает к строю внешнего разъединения и внутренней уединенности; оно живет так, как если бы иного, конкретного порядка вовсе не было, и даже склонно настаивать на его невозможности. Спекулятивное прозрение и приятие убеждает его в том, что сращенность индивидуальных душ никогда не порывалась и порваться не может, но что она была отодвинута, как бы вытеснена в глубину бытия и пребывала в непризнанном, нераскрытом, неразвитом, неактуальном виде, предоставляя разъединению господствовать на поверхности общения. Жизнь, культивирующая это поверхностное разъединение, предающаяся ему чувством, сознанием и волею, есть жизнь субстанциально безнравственная.

Трагикомедия человека состоит в том, что, созерцая только эту поверхность, не видя ничего более глубокого, он убеждается в своей ограниченности, конечности и несвободе и вступает в борьбу с ограничивающим его инобытием, не подозревая того, что это есть борьба с призраком. Спекулятивно слепая душа не знает, что человек есть дух и что дух абсолютно свободен; она не понимает, что борьба с социальным инобытием неизбежно фиксирует его инобытие и, разжигая страсть отрицания, превращает её в пристрастную слепоту. И вот, спекулятивное прозрение открывает ему его свободу, вручая ему постепенно ключи ко всякому «инобытию»3116 и уводя его при этом от пределов эмпирического самочувствия, со ступени на ступень – в глубину и сосредоточенность субстанциальной жизни. Каждое из завоеваний на этом пути совершается так, что человек обновляет условия своей жизни, уходя от того способа бытия, который заставлял его фиксировать «инобытие» и противопоставлять его себе. Дух, разоблачая объект, углубляется в него, приемлет его в себя и растворяется в нем; он углубляется в объект и для этого неминуемо углубляется в себя, ибо движение к сущности объекта (объективному разуму) есть ео ipso движение к сущности субъекта (субъективному разуму).3117 Каждый новый «образ мира» выражает собою новое освобождение духа, осуществимое только через конкретное приятие объекта и через новое самоуглубление души. Именно так обстоит дело и в нравственности.

Обращение личной души от дурной эмпирической дискретности к божественно-конкретному порядку состоит в приятии социальной сращенности, т. е. в подлинном признании, раскрытии и осуществлении её силами личной души, остающейся, по видимости, в условиях эмпирического разъединения: живые человеческие индивидуальности как бы впервые вступают друг с другом в конкретное общение и осуществляют спекулятивное слияние.

Это сращение возникает в результате того, что человек усматривает в другом человеке ту же самую духовную стихию, субъективным видоизменением которой он признал себя. Такое признание ведет его к освобождению себя в другом и к утверждению своего органического тождества с ним; взаимное же прозрение и освобождение устанавливают спекулятивную сращенность душ.

До тех пор пока индивидуальная душа человека видит в другом человеке инобытие, спекулятивное сращение кажется ей неприемлемым и неосуществимым: она видит в ближнем нечто чуждое и постороннее, стесняющий и ограничивающий объект, и занимает по отношению к нему отрицающую и оборонительную позицию. Бытие другого «я» обозначает для неё утрату свободы. Отсюда и возникает, еще на ступени естественного сознания,3118 борьба за свободу, на жизнь и на смерть; и уже там эта борьба заканчивается не простым господством сильного и подчинением слабого, но прорывом к «бескорыстному и разумному» пониманию отношений: предметное «самоуглубление» утверждает в подчиненном непринудимую глубину свободы и подъем этот рано или поздно заражает и господина. В результате этой борьбы самосознание приучается видеть в другом самосознании не просто непокорный объект, но самостоятельное и духовное существо – своего «со-субъекта» и становится «признающим самосознанием».3119

К этому «сосубъекту» своему обращается потом за признанием и воля, «владеющая вещью», и воля, стремящаяся к свободе через «договор».3120 Правда, в договоре люди встречаются лишь «особенными» волями и устанавливают поверхностное и основанное на произвольном решении совпадение воль; правда, слияние особенных воль остается здесь и по объекту и по субъекту ограниченным – и тем не менее исходный пункт для спекулятивного сращения оказывается уже намеченным: человек, стремясь к свободе, стал «признающим и ищущим ответного признания духом», он научился искать в другом подобие себе, и это искание получает свой истинный характер именно в нравственности.

Обращаясь к «другому» из глубины нравственного прозрения, дух человека по-прежнему ищет в нем «подобие себе»,3121 но «себе» углубленному, возрожденному и исцеленному: человек ищет в человеке ту самую глубину Всеобщности, которую он открыл в себе. Он ищет её потому, что познал себя как верное явление Субстанции, а Субстанцию как абсолютно свободную от инобытия силу; поэтому он с полным основанием не доверяет своей несвободе, коренящейся в видимом разъединении людей, и не может примириться с тем, что человек человеку в каком-нибудь отношении остается «мертвым»3122 объектом. Понятно, что человеку, ищущему в других людях божественной глубины, предстоит найти искомое, ибо он ищет в них того, что действительно составляет их подлинную сущность.

Это искание осуществляется посредством спекулятивного приятия чужой жизни и органического вживания в её содержание.

Согласно общему закону «конкретного слияния»,3123 срастающиеся души не остаются «друг вне друга», но каждая приемлет в себя «чужое» содержание и отдает свое содержание другой душе. Возникает спекулятивный «обмен дарами», в котором стороны по «форме» сохраняются, но по «содержанию ассимилируются; каждая выражает себя «в функции» другой и работает над созданием «взаимопроникновения» и конкретного тождества с «инобытием». Обмен спекулятивными дарами принимает характер «устойчивой непрерывности»,3124 и стороны связуются взаимно целевою связью: они жизненно врастают одна в другую и поддержание «себя» превращается для каждой в служение другой стороне. Возникает органическая сопринадлежность душ, объединившихся в новое для них, но, по существу, первоначальное, высшее или глубочайшее органическое образование.3125

Однако в отличие от низших органических единств, социальное сращение, слагаясь в элементе душевно-духовной жизни, осуществляется силою чувства, сознания и воли, и потому достигает большей утонченности, верности и свободы. Срастающиеся души начинают с открытия того, что они «не чужды»3126 одна другой и движутся к тому, чтобы признать свою органическую связанность и принадлежность к единой тотальности. По мере того как сознательно «даваемое» и «получаемое»3127 содержание ассимилируется, явное эмпирическое различие душ перестает ослеплять сознание и тяготить самочувствие каждой, и за видимыми «особенностями» обнаруживается творчески несущая их субстанциальная Всеобщность. И вот, тогда человек начинает видеть в другом человеке модификацию единой сущности, индивидуально и «особенно» оформившую свое содержание, но предавшую и эту особенность свою – спекулятивной ассимиляции. Человек узнае́т себя в другом и другого в себе; и тем самым находит путь к свободе.

Спекулятивное освобождение состоит в том, что человек осуществляет в себе «положительное знание себя самого в самости другого»;3128 тогда он созерцает в объекте «то же самое»,3129 что и в себе, «абсолютно то же самое», что составляет природу самого субъекта;3130 тогда он «находит в другом себя самого»3131 и осуществляет «совершенное», «реальное» и «объективное» «бытие и созерцание себя» в чужой индивидуальности другого человека;3132 так научается он постепенно видеть «в каждом» себя самого,3133 и, «относясь к другому», он «относится непосредственно к себе самому».3134 «Эта преднайденная мною свободная объективность другого, которая есть отрицание меня самого», получает для меня значение моего собственного «бытия для себя»,3135 так что в конце концов я живу уверенностью, что найду во всей социальной действительности «только себя самого»;3136 бытие других несет мне ту же достоверность, как и мое собственное бытие,3137 ибо они суть «дух от моего духа».3138

Этому «удвоению»3139 и умножению субъекта в других людях соответствует осуществленное им самим «удвоение» каждого из сращенных с ним: дары жизненного содержания даются и приемлются взаимно и каждая из сторон получает новую жизнь в душе своего «со-субъекта». Узнавший себя в чужой душе сам предоставил свою душу для того, чтобы другой мог в его душе узнать себя; и обратно. Каждый утверждает «свою» реальность и в себе и в других, и все утверждают свою реальность во всех; так что каждый, совершая «рефлексию» в себя, рефлектирует себя в другого3140 и во всех других, ибо каждый присутствует во всех и все в каждом. И притом так, что каждый признает свободу другого и знает, что он её признает, и знает, что его свобода признана также другим и что другой знает о своем признании и о своей признанности.3141 И не только каждый признает свою свободу и признан другими в своей свободе, но при полном осуществлении образа каждый знает и о своем тождестве с другими. «Я вижу во всех, что они сами для себя суть такие же самостоятельные существа, как и я сам; я созерцаю в других (мое) свободное единство с ними так, что оно реально, как через меня, так и через самих. (Я созерцаю) их, как себя, а себя, как их».3142 Иными словами, каждый не только осуществляет свое «единство» с другими (как в себе, так и в них), но, сверх того, знает, что оно обстоит, и что он его осуществляет. Итак, каждый знает, что и он сам и другие признают и его самого и других свободным через тождество и тождественным через свободу, и притом – через тождество и свободу, реальные и в нем самом и в других.

Возникает глубокое и своеобразное отношение, которое Гегель и называет тождеством субъективных душ.

Каждый человек может рассматриваться как конкретный сплав «родового-существенного» и «видового-специфического». «Родовое-существенное» едино для всех людей, у всех людей, во всех людях: это есть субстанциальная Всеобщность, благая духовная стихия, реально имманентная каждому существу; это есть метафизическое essentiale человека, правая и свободная, всеобщая и неисказимая глубина его души. Напротив, «видовое-специфическое» различно во всех людях: это есть их существующая Особенность, наличность которой делает каждого из них индивидуальным, т. е. отдельным и самостоятельным, и содержание которой дифференцирует людей, делая каждого из них непохожим на других и своеобразным.

И вот, спекулятивное вживание ассимилирует «видовое-специфическое» в процессе обмена и тем раскрывает «родовое-существенное», скрывавшееся за видимыми особенностями: каждый узнает себя (т. е. свое всеобщее и особенное содержание) в каждом, и каждого другого (т. е. всеобщее и особенное содержания другого) в себе. Это не значит, что из жизни людей исчезает индивидуальная форма существования; нет, люди сохраняют эмпирическую отдельность и самостоятельность жизни (в этом-то и состоит основная трудность для понимания); мало того, по закону органического сращения3143 каждая сторона отправляется от своих содержательных особенностей и, вживая в себя чужое содержание, неизбежно сохраняет иную первоначальную ткань, как бы иной приемлющий сосуд. Каждый индивидуум, вступивший в содержательную ассимиляцию с другим, вынашивает, в конце концов, то же самое, но по-своему, так, что никакая ассимиляция не может лишить ни одну из сторон оригинальности и своеобразия: общее содержание циркулирует в каждом из сращенных, но первоначальная особенность ведет каждого к созданию своего, нового, дающего возможность бесконечного обмена дарами.3144

Но вопреки этой эмпирической отдельности и этому специфическому своеобразию, спекулятивное вживание создает единое, общее всем сросшимся, особенное содержание и открывает единый всеобщий духовный корень их бытия. Каждый из людей видит в себе и в других жизнь единой духовной субстанции и утверждает себя и всех других в тождестве с нею и благодаря всему этому в тождестве друг с другом.

Ни один не видит более в другом «чуждого объекта», но каждый видит в каждом духовно-единокровного субъекта, субъективность которого несома тою же объективною субстанцией, движима тою же объективною силою и насыщена тем же объективным содержанием, как и его собственная. Осуществляется «высшая субъект-объективность»,3145 при которой каждый «объект» созерцается как метафизически-единокровный «мне» субъект, а каждый субъект одухотворен высшею «объективностью» духа. В общении людей открывается «совершенная свобода от объекта»,3146 ибо стороны вступают в «субстанциальное»3147«тождество друг с другом»,3148 в то «субстанциальное»3149 «завершенное единство»,3150 в котором они образуют нечто «единое».3151 Люди, вступившие в такое спекулятивное единение,3152 оказываются духовно сросшимися, «как бы слившимися»,3153 воздвигшими из себя новое духовное единство.

Вопрос о том, какими силами или средствами души осуществляется это спекулятивное слияние (Schluss)3154 или сращение (Concretion)3155 людей, разрешался Гегелем в разные периоды его жизни неодинаково. Самая возможность духовного сращения открылась ему под влиянием евангельского учения о любви,3156 как о религиозном и божественном состоянии всеобщего приятия и примирения. Постепенно глубокая метафизическая потребность найти не «возможный» и «желанный» status духовного сращения людей, но всегда наличную и во всем реальную, всему имманентную стихию, необходимым образом осуществляющую во всем спекулятивное слияние, заставила его обратиться к элементу объективного Понятия и, соответственно, в человеке – к элементу спекулятивного мышления. Однако предметное расширение его философствования заставило его впоследствии допустить существенные ограничения для этой «логической» концепции3157 и сделать многозначительные оговорки в пользу воли и бессознательного (в этике),3158воображения (в искусстве)3159 и чувствования (в религии).3160 Понятно, что действительная полнота духовного единения предполагает участие всех сил души.

И вот, когда между людьми осуществилось такое спекулятивное сращение, так, что каждый «приял» всех и все «прияли» каждого, тогда явление живого человеческого общества становится адекватным своему метафизическому субстрату: спекулятивная конкретность множества, слившегося в Единство, становится конститутивным законом человеческого существования, подобно тому как спекулятивная дифференциация Единства, разделившего себя на множество, есть закон божественного бытия. Тогда совместная жизнь людей слагается в своеобразную целостную картину, являющую «действительный образ нравственности». Эта картина имеет следующие черты.

В глубочайшей основе «нравственного образа» лежит «истинная», «истинно-абсолютная»3161стихия Духа Божия, единая по существу и социально-множественная в явлении; социальное целое и в целом, и в частях, и в единичных образованиях живет её ритмом и её содержанием, слагая зрелое осуществление добра.

Это означает, прежде всего, что образ нравственности представляет из себя состояние Божественной субстанции, лежащей в основе всякой общественной и личной добродетели, как и всякого, – не только общественного и личного, – бытия. «Нравственность» есть одна из ступеней, одно из состояний самого Божества, выковывающего себе в мире «верное» явление; это есть, следовательно, само Божество в одном из своих «верных» образов. Поэтому нравственность есть явление Субстанции: «Субстанция на ступени нравственности» или проще «нравственная субстанция» (sittliche Substanz).3162

Как и во всех иных частях и явлениях мира, так и в нравственности, субстанция имманентна всем своим «акциденциям» или «явлениям», так что она должна быть приравнена «тотальности своих обособлений».3163 Это значит, что и здесь она не «абстрактна», не «пуста», не «мертва» и не «удалена» от реального процесса, но пребывает в нем в качестве его подлинной творческой сущности. Поэтому нравственная субстанция есть живое единство3164 – «нравственная жизнь»,3165«живой нравственный мир».3166 Её следует рассматривать как жизнь Бога в душах людей, отдающих свои силы на преодоление своей «материальной» и «социальной» несвободы.

Это можно выразить так, что жизнь нравственной субстанции есть жизнь человеческих душ, и зрелость её бытия определяется уровнем их существования. Именно благодаря тому, что она растворена (aufgelöst) во множестве «самостных» существ (im Selbst), она есть «не мертвая, но действительная и живая сущность».3167 И в качестве живой сущности, достигшей в них сознания и самосознания, она есть уже не только субстанция, но дух.

«Нравственный дух» есть не что иное, как «непосредственное единство субстанции с самосознанием».3168 Когда субстанция существует так, что она сознает в душах людей свое единство и свою подлинную природу; когда люди живут так, что сознают себя единою субстанциею, тогда нравственность становится осуществленною, а нравственный мир есть тем самым мир духовный. Нравственность есть, по существу, не просто мир субстанциальный, но именно мир духа:3169 не только «принадлежащий» духу или «созданный» им, но сотканный из духа и духовных состояний, – сам дух в своем истинном виде.3170 «Нравственность есть дух в его непосредственной истине».3171 Это есть «дух на ступени нравственности», или «нравственный дух» (der sittliche Geist).3172

Этот дух есть, следовательно, сам «абсолютный дух»,3173 «реализованный во множестве» существующих человеческих сознаний,3174 разложивший или «обособивший» себя3175 на множество самостоятельных лиц и составляющий их живую сущность,3176 их реальную Всеобщность.3177 Всеобщая духовная субстанция, включая в себя все свои «особенные» части и «единичные» образования, является их целокупностью, их «тотальностью»,3178 имманентною им, состоящею из них по объему и составляющею их по содержанию. Она входит в них как их живая сущность, а они входят в неё как её живые части.3179

Отсюда уже ясно, что настоящим «элементом» нравственности является не субъективная, индивидуальная душа, но социальное целое, «тотальность» человеческих душ. Нравственность не есть состояние единичной души; она есть особая «система»3180 состояний и отношений, новая «природа»,3181 воздвигшаяся на высшей ступени. Эта «система» или «природа» не может сложиться в зрелый образ и разложить себя сполна на все свои потенции3182 в душе одного человека: «единичность индивидуума не есть первое; (первое – это) жизнь нравственной природы, Божественность, а для её сущности единичный индивидуум слишком беден, чтобы охватить её природу во всей её реальности».3183 Поэтому абсолютная нравственность есть состояние многих людей и «реальность всеобщего состоит» здесь в том, что оно существует «в виде множества индивиумов».3184 Это множество, конечно, не ведет разрозненной и обособленной жизни, но тем не менее оно остается множеством даже тогда, когда спекулятивное единство становится законом его существования.

Это множество образует «нравственную систему» именно потому, что оно внутреннее несомо «субстанцией или реальной духовной сущностью».3185 Нравственная субстанция есть живая основа3186 этого множества. Она есть некая «эфирность», некая «элементарная» и «чистая»3187 «сущность всех существ»,3188 как бы «всеобщая кровь»,3189 циркулирующая во всем и создающая все своим движением. Она есть «душа»3190 и «предметная сущность»3191 всякого человеческого самосознания – истинная «бесконечность»,3192 образующая в своем «мощном»3193 и «величественном»3194 течении «объективную»3195 и «содержательную основу» всякой личной добродетели.3196 Она есть «всеобщий медиум, поддерживающий»3197 жизнь единичного человека, «обусловливающий» его деятельность3198 и делающий его вообще впервые возможным.3199

Естественно, что нравственный дух получает значение всеобщей абсолютной силы, сопротивляться которой невозможно для индивидуума.3200 Дух сам подразделяет себя на единичных людей,3201 пребывает в них, живет ими и в их лице и остается их «внутреннею силою и необходимостью»,3202 их определяющей судьбою.3203 Сознательно или бессознательно, тайно или явно, но «нравственное» оказывается «двигателем всех человеческих дел»,3204 и это выражается, между прочим, и в том, что законы и нравы имеют значение «существенных»3205 «деятелей»,3206 «бессознательно проникающих» в людские души и обнаруживающихся в их деяниях.3207 Нравственный Дух действительно имеет характер мощного единства, поддерживающего и утверждающего себя в видимой множественности душ и стремлений. Но истинную высоту и победность это самоутверждение получает только тогда, когда личная жизнь людей достигает нравственной зрелости. Тогда жизнь социальной субстанции слагается в органическую форму.

Общество людей, развернувшееся в нравственную систему, есть спекулятивный организм: «живой образ или органическая тотальность».3208 Оно следует в этом единому, общему закону духа, и можно сказать, что «всеобщая субстанция «существует в качестве живой лишь постольку, поскольку она предает себя органическому обособлению».3209 «Абсолютная нравственность» как «образ мира» должна непременно «организовать себя в совершенстве»,3210 т. е. развернуть себя в стройное, содержательно ассимилированное и формально объединенное единство сопринадлежащих органов.3211

Это означает, что нравственная субстанция, следуя своей внутренней необходимости, «разветвляется»3212 и внутренне «расчленяет»3213 себя на части, или «потенции»,3214 которые, в свою очередь, представляют из себя особые «подчиненные системы».3215 Все эти части или системы стоят в «непосредственном касании»3216 и «непосредственном взаимодействии друг с другом»,3217 соблюдая «каждая свой живой облик»,3218 но питая друг друга3219 и слагаясь сообща в живой и стройный «порядок»3220 под руководством центральной «органической силы».3221

Эта сила есть живая сила самого целого, живущего в своих частях и творящего в них себя.3222 «Тотальность» созидает в себе свои части, проникает в них и оживляет их»;3223 она «разрешает» их бытие в «абсолютную мягкость»3224 и гибкость и тем придает себе характер «текучей» и всепронизывающей сущности;3225 она «ассимилирует» и «индифференцирует» всякое особенное содержание3226 и сообщает «целиком все моменты своего» ассимилированного содержания3227 каждой своей потенции, она соблюдает «меру» каждой3228 и поддерживает «гармонию частей»,3229 утверждая в их «спокойном равновесии»3230 свою силу3231 и их жизнеспособность.

Дух целого царит3232 над жизнью частей и придает ей «абсолютную прозрачность», «единство»3233 и мощь. Благодаря этому «ни единичная потенция, ни существование всех потенций вообще не может застыть»: дух целого «вечно развертывает их» и «столь же абсолютно свертывает и подъемлет их» и вновь «наслаждается собою в неразвитом единстве и ясности»;3234 его отношение к потенциям внутренне-целесообразно и творчески-властно; «уверенный и неделимый в своей внутренней жизни, он то сокращает одну посредством другой, то целиком переходит в другую и уничтожает все остальные, и потом опять «уходит в абсолютный покой, в котором сняты все потенции».3235 «Нравственная тотальность», преследуя единую цель духовного самоподдержания, все время «ограничивает» свои части и лишает их самостоятельной реальности,3236 и так слагает свой «исторический»3237 процесс во времени:3238 она «колеблется» между своими «противоположными» потенциями – то укажет (mahnt) одной на её назначение, то даст ей преобладание и тем произведет «вторжение» и внесет «разрыв» в другую,3239 то вольет в неё своим «интенсивным присутствием»3240 новую жизнь и немного спустя3241 напомнит всем вместе о том, что они временны и не самостоятельны;3242 и снова она «разрушает их избыточное распространение и их самоорганизацию, вдруг сливая их все в единичные моменты и сводя их к себе», с тем, чтобы опять «возродить» их из простого «единства» и «отпустить их, напомнив им об этой зависимости» и сообщив им уверенность, «что они будут слабы, как только захотят стать самостоятельными».3243 Она подвергает их спекулятивной «негации»3244 и, понуждая, «заставляет»3245 их творить жизнь и закон целого; она созидает этим свое развитое, развернутое существование и, собрав свои разбросанные лучи в единый фокус, «созерцает и познает»3246 из него свой образ. Она осуществляет этим законы спекулятивной всеобщности и конкретности и тем обнаруживает свою божественность: она есть организм, живущий в своих органах, и в то же время тотальность органов, живущих в органическом единстве. Абсолютная нравственность «имеет в индивидуумах свое своеобразное органическое тело, и её движение и жизнь как всеобщие и как особенные абсолютно тождественны в совместном бытии и делании всех» людей.3247

Всеобщий нравственный дух «подводит под себя», или «вбирает», включает в себя всех:3248 он составляет «реальность» индивидуальных созиданий и утверждает – «дружески или враждебно» – свое тождество с ними.3249 Духовная субстанция «растворена»3250 в индивидуальных душах и, в свою очередь, «проникнута»3251 ими: она стоит с ними в «непосредственном»,3252 «безусловном, целостном, простом»,3253 «абсолютном»3254 единстве3255 и тождестве,3256 так, что между обеими сторонами угасает отношение3257 и нельзя даже сказать, что «абсолютная нравственность отражается»3258 в единичной душе. Целое просто «равно» своим частям и живые индивидуумы «равны»3259 своей Всеобщности: они живут в ней3260 и существование нравственной субстанции состоит в их «действительности и деятельности».3261 «В каждом и для каждого из них, даже поскольку они единичны»,3262 живет и творит себя дух целого, сливаясь с ними и сливая их с собою;3263 так, что действительно обнаруживается некоторая классическая простота и живое единство. «Эта нравственность» как «живой самостоятельный дух» «является наподобие Бриарея с мириадами глаз, рук и других членов, из которых каждый представляет из себя абсолютного индивидуума»,3264 и в этом виде своем она образует единый духовный организм, живущий единым всеобщим самосознанием.

Духовное единство людей отнюдь не есть «норма» или «требование», или «идеал»; его не следует также понимать в смысле какого-нибудь «отвлечения», или результата познавательных «комбинаций», или эмпирического «сосуществования». Это единство, являющееся на высшей ступени единством воли и самосознания, есть абсолютная и объективная реальность: нравственный коллектив действительно обладает единым самосознанием3265 и единою волею. При этом «всеобщее самосознание» живет в единичных сознаниях – в каждом и во всех, во всех порознь и во всех вместе; и точно так же «всеобщая воля» живет в единичных волях – в каждой и во всех, во всех порознь и во всех вместе.

Всеобщее самосознание трижды оправдывает свое имя: это есть, во-первых, самосознание индивидуума, пронизавшее весь строй его субъективного духа вплоть до его субстанциальных глубин; это есть, во-вторых, самосознание коллектива, выношенное каждым, осознавшим себя во всех и всех в себе, и всеми, осознавшими себя в нем и его в себе; это есть, в-третьих, самосознание Субстанции, осуществившееся в самосознании индивидуума, признавшего её в себе, и себя в ней, и в самосознании коллектива, каждый член которого знает всех в ней, и её во всех, и знает, что все знают её во всех и всех в ней. По-видимому, всеобщее самосознание не имеет особого внешнего носителя и живет всецело в единичных душах; и тем не менее только поверхностная и рассудочная мысль может усмотреть в таком понимании что-то в роде «социального номинализма». Ибо реальность всеобщего самосознания есть действительная, объективная реальность, живущая, правда, в индивидуальных душах, но в осуществлении своем перерождающая и содержание, и ритм их индивидуальной жизни: реально меняется и обновляется и то, чем живет душа, и то, как она живет. Всеобщее самосознание есть состояние всеобщей субстанции, отвоевавшей себе сферу лично-особенного сознания. Поэтому необходимо признать, что всеобщее самосознание, осуществившееся в индивидуальных душах живет не в них, а ими, или в виде их, так, что «имеется только движение всеобщего самосознания в нем самом в виде взаимодействия его в форме всеобщности и (в форме) личного сознания».3266

Подобно этому и Всеобщая воля трижды оправдывает свое имя: это есть, во-первых, единая и разумная страсть индивидуального духа, восстановившая свою цельность и свою правоту и осуществляющая свою свободу от всякого вещественного, и социального, и субстанциального инобытия; это есть, во-вторых, воля коллектива, выношенная всеми так, что волевая активность каждого совпадает по содержанию, по цели и по результатам с волевою активностью каждого другого и всех других – порознь и сообща, ибо каждый стремится и работает, осуществляя такое «самоподдержание», которое есть eo ipso «самоподдержание» каждого другого и всех вместе (органическое взаимо-питание частей); это есть, в-третьих, Всеобщая воля самой Субстанции, обнаруживающая себя в воле индивидуума, особенная воля которого предалась субъективно-всеобщей, id est объективно-всеобщей, стихии духа, и в воле коллектива, каждый член которого несет в себе субстанциальную волю и несом субстанциальною волею, как своею живою сущностью. По-видимому, и всеобщая воля не имеет особого внешнего носителя и живет исключительно в единичных душах; и тем не менее мысль, осуществившая в себе спекулятивное ви́дение Гегеля, не может усмотреть в его учении о всеобщей воле «номинализма». Реальность всеобщей воли есть подлинная, объективная реальность; правда, она живет в единичных душах, но в обнаружении своем она перерождает волевую активность каждого и в содержании её, и в цели, и в результатах. Всеобщая воля как бы разлилась, беспрепятственно распространилась в душах людей настолько, что каждая индивидуальная воля утопила себя и, действительно, потонула в стремящей стихии Субстанции, и все они, имея единое, общее содержание, единую, общую цель и единый, общий результат и зная свою органическую ассимилированность, сращенность и тождество, слагаются в мощное, функциональное единство Всеобщей воли.3267 Поэтому можно сказать, что Всеобщая воля живет не в индивидуальных душах, а ими, или в виде их, так, что имеется только её «движение» в ней самой: она принимает форму индивидуально-особенной воли3268 для того, чтобы раскрыться в «систему нравственности», и вновь возвращается к себе3269 в акте совести, осуществив себя в инобытии и утвердив свою субстанциальную свободу.

И вот, «эта Всеобщность, безусловно и просто соединившая с собою особенность, есть Божественность народа»,3270 составляющая сущность нравственности и глубочайшую природу личной души. «Народный дух есть знающее себя и желающее себя Божественное».3271 Это означает, что в пределах нравственной философии под «всеобщим» следует разуметь дух отдельного, единичного народа, под «особенным» – дух отдельного сословия, а под «единичным» – дух отдельного, единичного лица (семьи, составляющей единое лицо,3272 или человеческого субъекта).3273 Нравственная субстанция, создавшая себе адекватную действительность, есть Дух Божий, который реализовал себя в виде народа, ведущего конкретно-нравственную жизнь.3274 Народ, осуществивший все три великих сращения, есть трижды конкретный образ нравственности – подлинное явление Божества, своего рода «мистическое единство»3275 людей и Бога. Ибо «действие Божества» ведет всюду к одинаковому результату: к спекулятивной конкретности3276 – к сращению духовного в духе.3277

При таком понимании нравственность является сразу как веяние Духа Божия в личной душе – «добродетель»; как жизнь коллективного «индивидуума»,3278 развернутая в самостоятельный организованный «мир»3279 – «государство»; и, наконец, как «субстанциальное в мировой действительности»,3280 или «Божественное во внешнем предмете истории».3281

Прежде всего, нравственность должна быть рассмотрена как добродетель индивидуума.