Можно установить в науке как общее правило, что сущность вопроса и характер его постановки предопределяют собою содержание отвечающей теории и притом, чем сильнее и зрелее мысль ученого, тем эта связь между вопросом и ответом оказывается теснее и глубже. Философия права Гегеля является тому поучительным примером. Комментатор и критик будут рисковать непониманием её до тех пор, пока не вскроют с полной ясностью самую проблему, поставленную Гегелем. А проблема его вырастает из глубоких корней его общего метафизического воззрения.

Философия права Гегеля есть зрелый и естественный плод его метафизики. Вся сложность, вся тяжеловесность и вся самобытная глубина его философии перенесены им и в эту область, и в результате один из наиболее сложных предметов научного знания получил самое необычайное и явно переобремененное истолкование. Эта необычайность выражается уже в том, что Гегель пользуется основными терминами юриспруденции в совершенно своеобразном и трудно уловимом значении, так что мыслителю-юристу, требующему от своих построений прежде всего граненой ясности и строгой определенности, все это учение может показаться сначала бесплодной и ненаучной фантазией.

Интуитивный подход, предпринятый из логических и метафизических основ его учения, может, однако, пролить много света на эту своеобразную теорию и обнаружить её плодотворную глубину. Эта глубина определяется тем, что Гегель трактует право и нравственность, исходя из особого предметного опыта, но сосредоточивается при этом не на данных привычного юристу и общедоступного, повседневного правового опыта, а на «духовной» сущности и на «духовном» значении правовых и нравственных состояний.

В качестве истинного философа Гегель видит в праве, нравственности и государстве, как и во всем другом, то, что дает ему его предметный опыт. Это означает, что «дедукция» и «конструкция», в смысле логического выведения из априорных определений, составляют лишь внешнюю методическую видимость его философии права. Все основное содержание его теории добыто путем опытного исследования, и в этом он остается верен себе как в логике, психологии, эстетике, так и в науке права. Однако здесь возможны недоразумения.

Опыт, которым движется и на основании которого создается философия Гегеля, не есть опыт в обычном смысле этого слова. Он сам знает о «неэмпирическом» характере своей философии права и настаивает на нем открыто и принципиально. Если в основу науки права положить эмпирическое наблюдение2397и рассудочное мышление2398 о добытом материале, то получится не истинная, не философская наука. Такое наблюдение неизбежно отправлялось бы от эмпирического многообразия правовых и нравственных явлений,2399 регистрируя их и затем подвергая их содержание формальной обработке. Историческую индукцию Гегель считает прообразом такого пути; но именно она-то и неприемлема для него по общим и принципиальным основаниям.

Эмпирическое наблюдение распыляет все события мира, рассматривая их как случайные агрегаты разрозненных, единичных деталей.2400 Но это значит, что оно ослеплено внешней, иллюзорной видимостью божественной жизни и гонится за миражем. Эмпирическая история пытается установить причинную связь в этих событиях. Но это означает, что она подводит видимую поверхность явлений под рассудочные категории, как это разъяснено у Канта, и утешается мнимой необходимостью случайных связей. Эмпирическая наука завершается системой абстрактных понятий, и понятия её утрачивают живое, предметное содержание в абсолютных отрывах и противопоставлениях.2401 Одним словом, здесь, как и везде, «опыт» Гегеля не есть эмпирический опыт, и «мышление» Гегеля не есть рассудочное мышление.

И тем не менее его философия права есть результат опыта, раскрытый мыслью. Этот опыт есть самодеятельный, внутренний опыт, спекулятивно очищенный, выношенный и выстраданный самим Гегелем, и вслед затем раскрытый им, но, конечно, не в виде психологического описания или субъективного излияния, а в виде философского анализа-синтеза, выполненного над предметным содержанием опыта. Гегель сам рассказывает об этом методе познания в «Философии Духа», в главе, посвященной «интеллигенции»,2402 и метод его может быть охарактеризован как метод «художественного мышления», или, вернее, «мыслящей интуиции», или как метод «предметного усвоения», или, наконец, как метод философского опыта.2403 Следуя этому методу, Гегель собирает всю энергию своей мысли, проникнутой воображением и очищенной от «субъективной рефлексии»,2404 и посвящает её интуитивному «отождествлению» с содержанием представшего ему предмета и, соответственно, «усвоению» его. Это необходимо ему для того, чтобы овладеть познаваемым содержанием и вскрыть за его неразумным обличием подлинный духовный смысл. Каждый предмет, если он чего-нибудь стоит и сколько-нибудь объективен, имеет свое духовное значение и назначение; это значит, что существенный состав его занимает свое определенное и необходимое место в едином спекулятивном ряду божественного восхождения. Человеческая мысль, философствуя, имеет задачу: указать посредством интуитивного и мыслящего раскрытия каждому предмету его разумную сущность и его место в едином ряду божественной жизни.

Философия права должна выполнить ту же задачу в своей области. Она должна «предметно усвоить» сущность права, морали, нравственности, добродетели и государства, раскрыть их духовное значение и назначение и указать им их место в ряду самоосвобождения духа. Разумная сущность их, которая должна быть раскрыта философией, не придумывается apriori, не добывается абстракцией и не вкладывается в них извне; напротив, она уже присуща им, она скрыта в них, она есть их «по себе сущая» (an sich seiend) разумность. Философия права должна сделать её открытой, осознанной, «для себя сущей» разумностью; она должна понять их смысл, «высказать» их Понятие, установить и утвердить их Логос. А для этого необходимо предоставить силы своей души разуму предмета, чтобы он мог в них раскрыться.

Именно так Гегель и формулирует задачу философии права: следует обратиться вниманием к разуму предмета и предоставить ему самому развить свое содержание; философ будет только «наблюдать»2405 за имманентным развитием предмета.2406 Это будет, если угодно, «дедукция»; но не историческая,2407 как у эмпириков, и не рассудочная, как у Канта2408 и у Фихте,2409 и не геометрическая,2410 как у Спинозы, а спекулятивная: Понятие, т. е. разумное содержание предмета, состоявшись в душе философа, само разовьет из себя свое содержание.2411 Это будет, если угодно, «интуитивное» построение; но не плод сердечных пожеланий, или прекраснодушия, или вдохновения,2412 или субъективного «усмотрения», а создание предметной интуиции, или, выражаясь спекулятивно, продукт мыслящего самосозерцания, осуществленного самим Понятием.2413 В «Философии права» это будет самосозерцание и самораскрытие свободной воли.

Это не значит, что Гегель совсем отрицает эмпирическое и рассудочное правопознание; нет, он только признает за ними вторичное, подчиненное значение. Философское рассмотрение и историческое объяснение права имеют различные задачи, и каждое из них имеет свою «сферу» действия.2414 Постольку они могут сохранять взаимно безразличное отношение.2415 Историческое изучение права имеет свои заслуги и подлежит самостоятельной проверке; философия может не касаться его, поскольку оно не выдает своего «объяснения» за духовное оправдание или за безусловное обоснование.2416 Эмпирия и рассудок не должны превышать свою компетенцию, иначе философии придется указать им их задачу. Однако историческое рассмотрение несомненно выигрывает, если опирается в своих суждениях на философскую точку зрения:2417 оку историка становится доступной подлинная разумность права и политического бытия.2418

Естественно, что сущность этого философского метода определяется учением о «разумной действительности», т. е. о том, что божественный разум есть подлинная сущность всех действительных «явлений» и «образов» мира. Поэтому изобразить право, нравственность и государство, как «действительные» и потому «разумные» мировые образы; как необходимые видоизменения Божества, освобождающего себя в мире; как состояния «свободы», т. е. самоопределяющейся человеческой воли, – значит разрешить задачу философии права и указать эмпирическому правоведению основу для более глубокого понимания предмета.

Эта задача определяет собою основные черты философии права Гегеля.

Он посвящает свое исследование «действительному» и в то же время «разумному» праву и называет его «естественным правом» (Naturrecht). Это название не указывает на «естественное» или природное происхождение права, или на связь его с воображаемым,2419 «естественным состоянием»: такое состояние, если бы оно когда-нибудь существовало, являло бы порядок насилия и бесправия, и самое верное, что можно было бы сказать о нем, сказано уже Гоббсом: необходимо положить ему конец.2420 «Естественное право» как право есть создание человека,2421 а не природы; «естественно» же оно потому, что оно определяется «природою самого предмета», т. е. Понятием,2422 и притом именно свободною волею. Естественное право есть «право разума» или «разумное право»,2423 а так как разум есть достояние философии, то оно может быть названо «философским правом».2424 Это совсем не означает, что оно есть «должное право», в противоположность «положительному» праву. Философия не занимается дедукцией «должного», построением «норм» или начертанием идеалов.2425 Она понимает сущее, подлинно реальный предмет. Поэтому неправильно противопоставлять естественное право как «идеальное» положительному, как «реальному».2426Реально именно не «должное» право и не исторически установленное и применяющееся право, но право естественное. Оно реально потому, что оно есть особое состояние божественной субстанции – Духа, восходящего к свободе, под видом человеческой воли.

Было бы недостаточно сказать, что естественное право есть безусловная сущность положительного права; оно есть, прежде всего, модификация абсолютной сущности мира вообще. Дух, определяя себя к свободе и достигнув субъективно-зрелого состояния – разумной воли, придает себе характер права. Это означает, что право есть одна из необходимых ступеней Духа, в его метаморфозе. «Право» есть первое определение субъективного духа, вступившего в объективную сферу; это есть «дух в виде права» или «правовое состояние духа». Поэтому естественное право не только реально, но имеет существенную абсолютную реальность.

То, что Гегель разумеет, говоря о естественном праве, следует представлять себе, прежде всего, как внутреннюю,2427 смысловую2428 сущность2429 положительного права; это есть всеобщая логическая основа, как бы категориальный или принципиальный остов всякого права как такового. Отсюда вытекает, что всякое «положительное право» содержит в себе «естественное право» как свою родовую сущность и является её специфическим видовым определением; всеобщее же, родовое присутствует всегда во всех своих особенных и единичных видоизменениях.

Однако это «присутствие» естественного права в положительном не следует представлять себе по отвлеченной, рассудочной схеме обычной логики. Если местами у Гегеля выступает на первый план такое соотношение, то это является для него самого непоследовательностью и отпадением. Отношение естественного права к положительному следует представлять себе в спекулятивном порядке: естественное право есть всеобщность, творчески осуществляющая себя в единичных, положительных правопорядках и включающая их в себя в качестве своих живых видоизменений. Само собою разумеется, что «единичные» правопорядки входят в естественное право лишь в меру своей духовной верности.

Итак, естественное право есть всеобщая, живая сущность права, осуществляющая себя в положительных правопорядках. Это есть реальный Логос права. Это – Право, которое есть всюду, где является право. Но то, что есть, есть Разум.2430 Поэтому естественное право разумно. Осуществляясь в единичных, национальных правопорядках, оно как сущность приобщается существованию и становится действительным. Поэтому естественное право разумно и действительно. Оно есть Разум в состоянии мирового осуществления или всеобщий смысл права, создающий себе более или менее успешно систему единичных явлений.

Вот почему Гегель говорит, что «естественное право» есть нечто «действительное и наличное», а не «потустороннее»;2431 оно не только реально как нечто «абсолютное»,2432 как «божественное» в истории2433 человечества; но оно и действительно, как являющаяся сущность, как существующий единичный правопорядок, как положительное право известной эпохи и нации.

Понятно, что «право» оказывается причастным всем трем видам «бытия»:2434реальности, т. е. Понятию, Разуму или Логосу; действительности, т. е. единичному, в данном случае социально-историческому, явлению Разума; и наконец, существованию как необходимой иррациональной форме исторического бытия. Это означает, что «право», как и все остальное в мире, имеет двойной состав: спекулятивно-разумный и эмпирически-иррациональный. Сочетание «спекулятивного» и «эмпирического» слагает тот уровень действительности, в котором живет человек, творящий право.

Поэтому, когда Гегель говорит о естественном праве, он разумеет известные состояния божественного Духа, живущего в виде человеческой воли; эти состояния спекулятивно-необходимы и потому разумно-обоснованы, действительны и, следовательно, осуществлены в мире эмпирического бывания. Выражая это в обычных терминах, можно сказать, что каждый естественно-правовой институт, рассматриваемый Гегелем, есть состояние человеческой души, через которое она, т. е. душа, должна пройти и, действительно, проходит, для того чтобы испытать себя живою частью народного духа; такое состояние, в своей сущности, предносится Гегелем как спекулятивно воображаемая реальность, основные черты которой имеются налицо во всех одноименных явлениях социально-исторической «действительности»; эти черты могут быть в них налицо или целиком, или отчасти, и каждый раз одноименное явление разумеется Гегелем лишь постольку, поскольку оно обладает этими чертами, лишь постольку, поскольку оно «разумно». Это можно выразить и так, что «естественное право» есть нечто, подлежащее осуществлению в каждой душе и в каждом человеческом обществе, и, постольку оно есть нечто «должное». Однако в том же смысле следует признать «должным» каждое необходимое состояние освобождающегося духа: и сознание, и самосознание, и интеллигенцию, и волю и т. д. Но категория «долженствования» вообще получает свое настоящее значение лишь в противопоставлении реальному процессу, а именно в этом-то противопоставлении мысль Гегеля не движется и не определяет понятий. Поэтому «естественное право», как и все остальные состояния духа, не только «подлежит» осуществлению, но и реально осуществляется. И мир социально-исторической действительности всегда имеется в виду «Философией права» лишь в ту меру, в какую он осуществил в себе «надлежащую» объективную свободу.

В этом состоит реализм философии права. Ясно, что этот реализм имеет оптимистическую окраску, метафизическое значение и психологическое истолкование.2435

Оптимизм или познавательный аристократизм Гегеля состоит в том, что он рассматривает и имеет в виду не столько правовые «явления», сколько правовые «образы». Каждый раз, как он говорит «право», «государство», «правительство» и т. д., он имеет в виду не выродившееся право, не разлагающееся государство и не развращенное правительство, но явление, стоящее «на высоте», т. е. уже не «явление», а «образ». Мимоходом он касается и «явлений», как для того, чтобы установить наличность в них существенной разумности, так и для того, чтобы отметить их несовершенство. Но собственным предметом его остается всегда «образ». Это означает, что каждый рассматриваемый правовой институт разумеется им как зрелое осуществление естественно-правовой разумности в виде положительного права и правопорядка. Право, собственность, договор, семья, партия, государство суть для него не отрешенные, метафизические идеи (наподобие «идей» Платона), и не сверхвременные схемы; нет, в «конкретных» науках Гегель ближе к Аристотелю: он не отрывает «идею» от «явления» и мыслит «всеобщее» в его временном мировом осуществлении. «Образ» есть осуществившаяся победа идеи, т. е. естественного права; но такое осуществление предполагает, что эмпирические, временные условия приняли в себя и целостно воспроизвели разумную, спекулятивную сущность идеи: образ есть зрелое осуществление естественного права, принявшего вид живого правопорядка. Можно условно признать, что естественно-правовой образ есть «идеал», воображаемый мыслящим воображением; однако с тою оговоркой, что этот идеал и сам по себе метафизически-реален и, далее, воображен в своем эмпирическом осуществлении. Это не значит, что Гегель всегда разумеет определенный единичный правопорядок, исторически осуществленный каким-нибудь народом; известно, что такое конкретно-историческое ориентирование было ему не чуждо, причем мысль его тяготела сначала к греческой общине,2436 а потом к современному ему государству послереволюционного периода;2437 однако принципиально говоря, его естественно-правовые «образы» сохраняют характер «идеально типический». Он говорит об идеальном «образе», который воображает и мыслит, как состоявшийся в общих, типических условиях эмпирического существования; и в этом он остается верен основному методу своих «конкретных» наук. Это и дает ему возможность пользоваться своими «образами» как критериями ценности, определяющими совершенство явлений; видеть в них мерило метафизической реальности; и предлагать их в качестве категорий для эмпирического изучения истории. При этом следует иметь в виду, что эти «образы» при всех оборотах исследования сохраняют, во-первых, свое самодовлеющее значение «спекулятивно необходимых ступеней Духа» и, во-вторых, свою творческую действительность в мире, ибо они остаются незримыми и невесомыми деятелями, бессознательно сообщающимися людским душам и направляющими их к свободе.2438 Естественное право Гегеля в качестве родовой, всеобщей сущности права оказывается единым для всех времен и народов, подобно тому, как един мировой Дух и едино Божество. Но в раскрытом, космически «действительном» виде своем естественное право есть органическая система многих различных и своеобразных, «единичных» правопорядков, выношенных и осуществленных различными народами.

Таков классический «аристократизм», присущий Философии права Гегеля. Она посвящена «образу» Бога в мире: совершенному, идеальному состоянию, осуществившемуся в общих условиях конкретной эмпирии и раскрывшему подлинную природу тех метафизических сил, которые движут историю человека. Гегель и в философии права остается певцом духа-победителя: Бога, победоносно освобождающего себя в мире.

Отсюда и возникает то метафизическое значение, которое присуще в его учении всем правовым понятиям. Вся обычная сложность правового явления как предмета научного знания выступает у Гегеля не только не расчлененной, но еще насыщенной метафизическим значением. То, что он называет «правом», невозможно подвести ни под понятие права в объективном смысле (правовая норма), ни под понятие права в субъективном смысле (полномочие, обязанность, запретность); это есть правое состояние: вначале – субъективный status, в дальнейшем – правоотношение, в смысле встречи субъективных волений. Право есть для Гегеля особое состояние человеческого духа, значение которого определяется всегда тем, что оно есть состояние божественного Духа. Благодаря такому трактованию каждый правовой институт получает свое место в восходящем ряду, низшим членом которого является «пустое пространство», а высшим – «абсолютная философия». Единым и общим началом для всего ряда остается «Абсолютное в процессе самоосвобождения от инобытия»; от него-то каждый правовой институт получает свое сверхюридическое значение и предстает как необходимый status Духа, творящего свою свободу. Именно в этом абсолютном содержании права Гегель видит его сущность и поэтому низводит специфический предмет юриспруденции до простого «знака», до эмпирического «символа» Духа. Право как «знак» Духа есть бесспорно необходимый и разумный, действительный и неискажающий modus essendi; однако юрист, естественно, лишь с трудом узна́ет свой предмет в этом метафизически-перенасыщенном трактовании. Каждый правовой институт оказывается причастным Богу и «хаосу»; он есть видоизменение «свободы»; он мыслится по законам спекулятивного развития: реальности, всеобщности, диалектики и конкретности, и в то же время он воображается в условиях человеческой эмпирической жизни. Понятно, что Философия права Гегеля стоит постоянно перед двумя опасностями: упростить и депотенцировать «Идею» и упустить specificum юридического предмета.

Последняя опасность обостряется особенно потому, что метафизическое содержание права и государства истолковывается Гегелем психологически. Каждый правовой институт рассматривается им как особое состояние воли,2439 т. е. основной разумной и творческой силы человеческого духа. Каждый «образ» его философии права может быть правильно понят только тогда, если будет раскрыта его волевая природа. Все ступени «объективного духа» слагаются в элементе субъективно-зрелой воли,2440 покидающей свою субъективную замкнутость и выходящей в сферу «социальной встречи».2441

Но именно поэтому психологизм Гегеля не следует истолковывать ни «эмпирически», ни «субъективистически». Правда, воля есть энергия или сила души в её углубленном и нерасчлененном (т. е. преодолевшем свое расчленение) виде. Но если вывести отсюда, что право, в понимании Гегеля, оказывается силой, то эта сила есть метафизическая сила духа. Точно так же с виду воля есть состояние единичной человеческой души; однако по существу она есть всеобщая воля, сохраняющая свою всеобщую природу и в единичной, субъективной воле человека. И если право, в понимании Гегеля, оказывается волей, то это есть всеобщая воля народного духа. Психологизм его философии права есть своеобразный метафизический психологизм и притом психологизм не метода (метод остается интуитивно-диалектически-спекулятивным), а предмета.

Таковы основные черты его «естественного права». Ясно уже, что он пользуется термином «права» в более широком смысле, чем это делают юристы; в своих определениях он сознательно выходит далеко за пределы «ограниченного юридического права»,2442 характеризуя его как «формальное». Таким образом, то, что обычно называется «правом», является лишь первою и низшею ступенью в системе «естественно-правовых» определений. Система объективного духа обьемлет три ступени: во-первых, так называемое абстрактное право, во-вторых, сферу морали и, в-третьих, всю сферу нравственности, которая, в свою очередь, включает в себя строй семьи, гражданского общества и государства. В таком обширном значении «право» оказывается как бы общим, родовым понятием для «абстрактного права», «морали» и «нравственности», и, естественно, встает вопрос, в чем же Гегель видит основную сущность «права вообще», явно совпадающего с естественным правом.

«Наука о праве есть часть философии».2443 Поэтому она имеет «определенный исходный пункт, который есть результат и истина того, что предшествует и что составляет так называемое доказательство» исходного пункта.2444 Это означает, что первое и основное «понятие права лежит, по своему развитию (Werden), вне науки о праве», что «дедукция его предполагается» готовой и «должна быть принята, как данная».2445 Философия права начинает тем, чем кончила философия «субъективного духа», так что последнее звено предшествующего развития совпадает с первым звеном нового ряда.

Согласно этому, право есть не что иное, как существование (собств. наличное бытие) свободной воли.2446 Всюду, где живет свободная воля, хотя бы в своем первоначальном, субъективном виде, есть право; и, точно так же, наличное бытие (Dasein) может быть правом только «на основании свободной субстанциальной воли».2447

Это означает, что право есть не «норма», но как бы «нормальное бытие человеческого духа»; право есть правое существование воли, правильный способ её жизни, или правильное состояние человеческой души. Право не есть «полномочие», но правому состоянию воли присущи обоснованные правые притязания. Гегель называет правом все, что скрывает в себе «зрелое» состояние человеческого духа.

Отсюда ясно, что в «праве» Гегель видит, прежде всего, известную утверждаемую «ценность», или, если угодно, некое объективно значащее достоинство. Но эту ценность он берет не в аспекте долженствования, а в аспекте бытия, и притом именно как живое творческое начало. Право есть для него не «ценное», а «ценность», т. е. живая, объективно-достойная реальность: воля человека или воля людей. При этом её объективное достоинство основывается не на соответствии её с содержанием внешне установленной нормы, и не на предусмотренном или допущенном акте субъективного изволения, как обычно считается в юриспруденции; но исключительно на духовных свойствах, которые она приобретает сама в своем внутреннем самоопределении.

Для того чтобы состояние человеческого духа стало «правым состоянием» или «правом», необходимо, чтобы дух определил себя как «свободную волю» и действительно созрел до свободного состояния. Это значит, что человеческая душа должна определить себя как единую и цельную разумную страсть, ищущую полного удовлетворения своей разумной и благой природе, т. е. стремящуюся создать полную свободу от инобытия и неразумия.2448 Такое состояние души, именуемое «свободною волею», есть всегда правое состояние, или «право»; а притязания «свободной воли» суть правые притязания, или её «права».2449 Но так как свободная воля в своем самоопределении и раскрытии проводит себя через целый ряд все более свободных состояний, для которых исходный пункт «субъективно зрелой воли» составляет лишь existenz minimum, то «право» является как бы общей родовой сущностью всех естественно-правовых состояний, ибо каждая ступень «объективного духа» есть видоизменение свободной воли, есть модификация её сущности.

Отсюда ясно, на каком духовно высоком уровне развертывается философия права Гегеля. Если учесть целиком его указания на природу «субъективно свободной воли», то «право» окажется порождением действительной душевно-духовной – интеллектуальной и волевой – зрелости. Право вообще слагается на почве духовного, и свобода составляет его субстанцию.2450 Весь ряд естественно-правовых определений создается разумною волею, т. е. «самосознанием, которое посредством мысли постигло себя как сущность и тем самым очистило себя от случайного и неистинного».2451 Это есть «свобода», которая осознала свою природу2452 и осуществляет себя объективно; это есть существование «абсолютного понятия»,2453 действительность «истинно-бесконечного»2454 – предстоящая Идея.2455 Такая воля есть субъективно созревшая «истина»,2456 самоопределяющийся разум, или добро, как сокровенная сущность воли.2457 Такая воля и есть «право».2458

Это не значит, что все люди, живущие в правовых общинах, сознают свою высокую природу или умеют последовательно осуществлять её. Однако, с одной стороны, осуществленный «образ права» требует именно такой зрелости духа. С другой стороны, всякий человек в глубине души своей, внутренне и сокровенно, всегда разумен и свободен, даже тогда, когда он в своих поступках заблуждается и падает. Вместе с Шафтсбери, Лейбницем и Руссо Гегель отправляется от того, что корень человеческого духа искони направлен на благо; человек, по самой природе своей, ищет разумом блага и определяется им. В глазах Гегеля это гарантировано основным метафизическим откровением, согласно которому реально только Божество и мир творится изнутри Его разумною силою, – освобождающем себя Понятием. Поэтому и воля человека в истоке своем есть разумная и свободная сила; это не может быть иначе потому, что сущность её не единична, но всеобща: субъективная душа человека есть явление всеобщей Воли, всеобщей, субстанциальной, духовной энергии – мирового2459 и национального Духа. Может ли единичная модификация Божества не хотеть блага в глубине своего существа? Ответ ясен. Человеческая душа может не знать о себе истины; она может, заблуждаясь, принимать конечное и ограниченное благо за абсолютное добро; она может увязнуть в вихрях и обманах конкретного эмпирического; но она не может извратить свою сущность, корень своего бытия.2460 Тем более, если она уже достигла «субъективной» зрелости в мышлении и воле.

Поэтому, что бы ни пришлось человеку совершить и пережить на его дальнейших путях к абсолютному духу, – в глубине его воли остается жить разумное воление свободы, которое Гегель называет «правом по себе» (Recht an sich). Это состояние есть existenz-minimum объективного духа; вне его неосуществима ни одна ступень его. И там, где люди говорят о праве, о нравственности и о государстве при отсутствии этого уровня, – там остается только иллюзия или извращение, деградация и несчастье, «нравственная испорченность и варварство».2461

Это можно выразить так, что право дается сознанию человека внутренне, как его собственное разумно-волевое состояние; «свободная воля» человека есть живое бытие права и в то же время масштаб и критерий единичных правоизменений.2462 В ряду субъективного духа свободная воля еще не раскрыта и не осуществлена: однако «сама по себе» она уже есть всеобщая воля. И вот эта-то свободная, разумная и всеобщая сущность воли и есть «право само по себе».2463

Вот почему Гегель говорит, что право дано человеку внутренне; оно дано ему не как идеал, но как реальное, реализующее себя и имеющее вполне реализоваться, состояние. Оно остается чем-то надлежащим или «должным»,2464 поскольку процесс реализации еще не закончен и поскольку «право само по себе» еще противостоит «существующему» праву; однако именно постольку оно превращается в нереальный постулат,2465 а образ права вырождается в «явление». «Право само по себе» не есть ни идеал, ни субъективная выдумка,2466 но нечто «существенное»2467 и «субстанциальное» для всей человеческой жизни2468 и потому «неизменное»,2469 неисказимое и «ненарушимое».2470 Оно может быть «ограниченным» и «безграничным»,2471 более «абстрактным» и более «конкретным»,2472 менее развитым и более развитым; но все это в пределах одного единого «простого» и «всеобщего»2473 состояния: свободной воли человека. То, что справедливо,2474 что разумно и ведет к свободе, что созидает действительное благо народа,2475 составляет предмет этой воли. Гегель выражает это так: «нравственное составляет субъективное настроение права самого по себе»,2476 а объективный дух (т. е. свободный дух народа) составляет его содержание.2477 Именно постольку право есть нечто «священное».2478

Таким образом, «право само по себе» есть священная сущность всякого права, пребывающая, однако, в нераскрытом, «непосредственном» состоянии. Этой сущности и предстоит совершить путь к явлению, осознанию и осуществлению. Право должно стать «сущим по себе и для себя»; это означает, что ему надлежит раскрыть в себе «нравственное», составляющее его основу2479 и его непосредственное «настроение», и превратиться в сознательную и организованную нравственность народа.2480 Но так как право есть наличное бытие свободной воли, то весь путь объективного духа может быть описан так: воля раскрывает свою разумную и добрую природу и познает её сверхиндивидуальную всеобщность. Философия права Гегеля излагает «оправдание воли» в её основных страстях и влечениях;2481 эти влечения осуществляют себя в живых и необходимых2482 отношениях2483 человека и слагаются в стройную систему2484 его «объективной» жизни.

В своем непосредственном, нераскрытом состоянии свободная воля человека живет добрыми «нравами» (Sitten) и «обычаями» (Gewohnheit); они-то и составляют самую глубокую и подлинную стихию права. Все основные определения права, а также и религии суть собственные имманентные состояния человеческого духа, или, если угодно, человеческого «сердца» и «чувства».2485 Эти определения живут в субъективной воле как свойственные ей, обычные для неё состояния, как её «способ чувствовать» (Sinnesart), как её «настроение».2486 Естественно, что её настроение, по содержанию своему, определяется стремлением к свободе;2487 и это дает возможность сказать, что «право само по себе» есть воля к свободе, живущая в виде добрых и справедливых «истинных» нравов.2488

С этой точки зрения, в основе всей народной жизни и всего права лежат живые2489нравы и обычаи как первые бессознательные и непосредственные обнаружения объективной свободы. Если же обратиться к ним познавательно, помыслить их и придать им форму осознанной всеобщности, в совершенстве выразить их реальность и объявить во всеобщее сведение, то «право само по себе» получит вид закона.2490 Это значит осознать «право само по себе», утвердить (Setzen) его, придать ему вид наличного бытия (Dasein) и значение «для себя сущего права».2491

Так, закон есть по содержанию своему помысленный обычай народа. Он закрепляет его реальный modus vivendi, «выговаривая, что каждый единичный человек есть и что он делает».2492 Законы – это нравы в форме всеобщности,2493 и народ, который не умеет сообщать своим нравам эту форму или боится мыслить их, – находится в состоянии варварства.2494 Каждый закон был раньше живым нравом2495 и при нормальных условиях остается и после записи народным обычаем.2496 Это означает, что законы возникают из «живой индивидуальности народа»2497 и, раз возникнув, поддерживают и составляют её, так что каждый народ есть некое «целое нравов и законов».2498

Такое соотношение закона и обычая ведет к тому, что закон оказывается осуществлением истинной свободы. В самом деле, ведь он несет гражданину его собственный добрый обычай, выраженный только во всеобщей форме; ведь он формулирует содержание «по себе сущей воли»;2499 он утверждает «право само по себе»;2500 он формулирует «субстанцию свободной воли».2501 Истинный закон адекватно высказывает глубочайшее самоопределение свободной воли. Поэтому каждый индивидуум находит в нем волю своего сердца, а каждое сердце находит в нем самого себя.2502 Гражданин видит в законе формулу своей истинной предметной сущности,2503 ибо законы, действительно, силою мысли, силою Понятия, раскрывают и сообщают ему то, что он дотоле лишь смутно ощущал в глубине своего существа, именно: что его субъективно-всеобщая воля имеет подлинную объективную всеобщность, что она есть «духовная всеобщность и субстанция2504 всего народа. Граждане фактически живут этою волею, как своею сущностью, и, даже тогда, когда они недовольны и осуждают законы своей страны, они все-таки, бессознательно, прилежат к ним сердцем.2505

Но именно поэтому повиновение истинным законам не может стеснить их свободу. «Каждый истинный закон есть свобода», т. е. «разумное определение»2506 духа; он есть высказанная сущность свободной воли,2507 и она узнает в нем себя. Воля, зная закон, знает себя; и, если только она его действительно знает,2508 то она, повинуясь ему, повинуется только себе и остается свободною.2509 При таком положении вещей повиновение законам не только не «порабощает совесть» человека,2510 но не ставит его даже в положение зависимости.2511 Истинные законы причастны «абсолютной истине» и вытекают из неё; сознание же абсолютной истины есть религия.2512 Поэтому истинные законы суть нечто священное,2513 и повиновение им только и может быть свободным откликом души на зов её собственной, божественной глубины. Повинуясь истинным законам, воля обнаруживает «высшую энергию нравственной свободы»,2514 она утверждает свое истинное самоопределение,2515 она свидетельствует о том, что она есть «истинная воля».2516 Её свобода совпадает с её необходимостью,2517 «законы» оказываются её законами и не остаются пустым долженствованием.2518 В мире осуществляется «величие и божественность» истинного правового состояния.2519

Таким образом, Гегель видит в законах и нравах живые субстанциальные состояния и силы народного духа: это особые «сообщающиеся» деятели и двигатели жизни, которые «проникают» в людей «бессознательным образом» и осуществляют в них свою мощь и свое значение.2520 Это – творческие «категории» народной жизни; разумность их обеспечивает им победу в мире.

Но, если истинные законы являются лишь всеобщим выражением «разумных» нравов, то самое формулирование или установление их (Setzen) означает переход «права самого по себе» в сферу явления,2521 выход его к объективной действительности,2522 превращение его в положительное право.2523 Объективная действительность права состоит, во-первых, в том, что право является осознанным, познанным и провозглашенным; во-вторых, в том, что оно получает силу действительности, «всеобщее значение»,2524 соблюдение и применение. Положительное право есть право, установленное в каком-нибудь государстве и подлежащее применению;2525 то, что в нем признано «закономерным», то и является источником знания о «правом» и «праве».2526 Но здесь-то и начинаются опасности и осложнения, ведущие нередко к деградации.

Прежде всего, установленный закон может неверно2527 формулировать «право само по себе». Тогда обнаруживается расхождение между «законом» и «правом» в его вечной и разумной сущности.2528 Положительное право может быть порождением «своеволия»;2529 оно может укрывать в себе начала «насилия и тирании»;2530 оно может состоять просто из дурных законов, ведущих не к единству и конкретности народной жизни, но к разрывам и разложению.2531 Тогда возникает недостойное зрелище права, противоречащего своей сущности, – неправого права. Философия не может познавательно считаться с ним и не должна включать признак качественного несовершенства в понятие «положительного права»:2532 она предоставит такое право изучению истории и эмпирической юриспруденции.2533

Однако установленный закон, даже если он верно формулирован, даже если он точно выражает содержание «объективно-всеобщей» воли, может встретиться с великим затруднением. Дело в том, что закон в качестве общего правила вступает в сферу конкретной эмпирии с её «конечным материалом»2534 и дурной бесконечностью,2535 с её случайным многообразием2536 и не поддающимися никакому предвидению деталями.2537 И вот, среди людей возникает нездоровый2538 предрассудок, согласно которому положительное право должно иметь характер «совершенного законодательства»,2539 т. е. исчерпывающего все детали и предусматривающего все возможные случаи кодекса предписаний. Начинается безнадежная погоня за ускользающим и все размножающимся эмпирическим материалом; рассудок изнемогает в поисках новых «принципов» и «разумных» масштабов, а законодательство, не совершенствуясь в содержании, чудовищно разрастается.2540 Тогда оно становится недоступным для знания и усвоения; граждане перестают знать свое право, и «закон» перестает быть их собственным законом: гибнет свобода повиновения. Создавать такие законы все равно что написать кодекс на чужом языке, или, подобно Тирану Дионисию, повесить законы так высоко, чтобы ни один гражданин не мог их прочесть; результат один и тот же: утрата свободы, «абсолютная тирания»2541 и бесправие (Unrecht).2542 Граждане оказываются в своего рода крепостной зависимости (Leibeigenschaft).2543

Искание такого всеисчерпывающего кодекса нелепо и пагубно. Закон не может получить всестороннего разумного «определения»2544 и неизбежно остается на уровне абстрактности и всеобщности. И все же он стремится педантически предусмотреть и регламентировать каждое проявление жизни и создает нестерпимое «господство рассудка».2545 Возникает полицейское государство, в котором все подчинено закону и «надзору»,2546 в котором закон противостоит живому субъективному духу, как чуждая, внешняя, все уравнивающая2547 сила, гнетущая2548 и преследующая человека. Право оказывается в корне извращенным, ибо закон вырождается в пустую мысль, лишенную «абсолютной сущности».2549

Проблема слагается как бы антиномически: с одной стороны, законы должны представлять из себя нечто доступное и понятное, некую зрелую цельность,2550 иначе погибнет свобода; но, с другой стороны, непрерывно возникает потребность в новых законах и законодательных определениях. Разрешение этой проблемы Гегель видит в том, что законы должны содержать только «всеобщие основоположения», прочные и устойчивые,2551 адекватно формулирующие «право само по себе» в его священном содержании; эти основоположения подлежат дальнейшей «специализации»2552 в пределах действительной необходимости; но центр тяжести должен быть переложен с «отвлеченного правила» на живую действенность закона в душе человека, т. е. на правосознание.

Первоначально Гегель мечтал о том, что в «прекрасной общине»2553 добрые и разумные нравы могут сделать закон ненужным.2554 Однако он скоро признал, что практически важно и духовно необходимо мыслить сущность всеобщей воли и её разумного обычая.2555 И тогда он перенес центр тяжести в зрелое законосознание человека, живущего в праве и применяющего право.

Важно не то, чтобы люди непрерывно справлялись с отвлеченными правилами и превращали свою жизнь в механическое подведение своих деяний под букву законов. Важно, чтобы в душах людей было живо и действенно «право само по себе» и чтобы законы точно и верно передавали содержание «всеобщей воли»: тогда положительное право будет совпадать с естественным правом и «свободная воля» сохранит свою свободу. Люди должны не «бояться» права и не рабствовать ему; но жить правом и в праве, зная его разумную сущность и свою собственную разумную природу. Закон должен быть для человека тем «объектом», который только по-видимому «приходит извне», а на самом деле раскрывает внутреннюю сущность души – разумную и свободную волю. Встреча субъективной воли с законом должна иметь не порабощающее, а освобождающее значение, ибо разум всегда освобождается через осознание своего тождества с «объективным». А для этого осознания человеку необходимо не только знать закон, но иметь также свободный доступ к своей внутренней природе, которая у всех людей одинакова. «Право само по себе» дано каждому человеку в виде его разумной и свободной воли, и судья может обрести его в себе так же, как и предстоящий суду гражданин.

Вот почему Гегель придает такое большое значение правовой интуиции в процессе применения права.

В самом деле, судья не должен применять закон, следуя его букве, ибо на этом пути педантического приспособления «истинная справедливость»2556 не может быть найдена. Между «общим правилом», данным в законе, и единичным случаем всегда остается «несоизмеримость» (Incommensurabilität), требующая, чтобы закон был «модифицирован» и, следовательно, отчасти «снят и не уважен в своей абсолютности».2557 Эта модификация должна, однако, совершаться в духе истинного права, согласно указаниям всеобщей воли, или, как Гегель выражается, – она должна быть определена «созерцанием целого».2558 Но такое определение судья может найти только внутри себя:2559 в нем должно сложиться «субъективное убеждение»,2560 «уверенность»,2561 основанная на показании «совести»,2562 – своего рода «animi sententia».2563 Здесь возможно, конечно, что субъективная уверенность судьи будет именно только его субъективной уверенностью, не более. Но правильная организация суда присяжных дает известную гарантию от таких решений.

Значение этого суда Гегель видит в том, что он более всего способен примирить правовую интуицию судьи с правовой интуицией подсудимого; а это безусловно необходимо для того, чтобы гражданин сохранил действительно свою свободу. Чтобы быть свободным, мало знать закон, мало лично присутствовать на суде (in judicio stare),2564 мало одной публичности процесса;2565 необходимо, чтобы судящийся участвовал «духовно» в самом решении, чтобы он присутствовал в нем своим «знанием»2566 и, если возможно, то и «сознанием» (т. е. признанием своей неправоты или вины).2567 Суд присяжных (Geschwornengericht) имеет здесь преимущество перед всякой иной организацией суда; и он сохранил бы её даже в том случае, если бы за «чисто юридическими судами»2568 было обеспечено превосходство во всех остальных отношениях.2569 Ибо только суд присяжных удовлетворяет требованиям «свободного» суда.

В самом деле, свобода требует, чтобы подсудимый питал доверие к судящему, к его беспартийности, беспристрастию и проницательности;2570 чтобы судья произносил свой приговор как бы «из души самого преступника»,2571 отыскивая и обретая «тождество» с его правосознанием; и чтобы личное признание подсудимого всегда сохраняло последнее и абсолютное значение,2572 ибо нельзя отнять у человека «абсолютного права»2573 на самоопределение, идущее из глубины. Сознанием подсудимого присяжные должны быть ограничены потому, что преступник остается человеком, т. е. разумною и свободною волею; что он, несмотря на преступление, по-прежнему остается в тождестве с общею волею, и по-прежнему имеет право сохранить свободу в подчинении закону. Приговор суда не должен быть для преступника «внешнею судьбою»,2574 и сознание его (Eingeständniss) должно рассматриваться как голос его не умирающей правой воли, как зазвучавший в нем голос «права самого по себе»,2575 как проявление его самоопределения и свободного правосознания.

Таким образом, действительность правового «образа» предполагает, что право остается во всех отношениях самоопределением разумной воли человека: истинное осуществление права есть осуществление свободы. Однако воле далеко не сразу открывается её правовая свобода; ей предстоит еще выстрадать это знание в процессе борьбы с инобытием. Воля, достигшая духовно-пра́вого состояния во внутренней жизни, стала правом субъективно. Ей предстоит утвердить свою свободу и свое право в реальной встрече с внешним и чуждым существованием.

«Объективное» развитие человеческой души начинается с того, что она обращается от своих собственных состояний, уже подчиненных и усвоенных ею, к внешней среде, к существующим объективно вещам и людям. Доселе (в пределах субъективного духа) она имела с ними дело лишь постольку, поскольку они вызывали в ней те или иные состояния, и, строго говоря, она имела дело только со своими состояниями, с собственными душевными и душевно-телесными переживаниями; теперь ей надлежит иметь дело с самими объективно сущими предметами. Если смотреть со стороны, то все остается по-старому; однако предметная обращенность души меняется радикально, и самоопределение её слагается в совершенно новых актах и терминах.

Вновь душа имеет перед собою «инобытие» и процесс её самоосвобождения должен возобновиться. Понятно, что в сокровенной сущности дела «инобытие» не есть субстанциально «иное», но только иррациональный способ жизни, принятый на себя Разумом; встреча воли с вещами и другими людьми есть встреча нескольких «модусов» единой великой «субстанции»; и встреча эта должна повести к раскрытию ошибки: принадлежа к единому лону, стороны разобщились и утратили друг друга и, встретившись вновь, узнают себя не сразу. Великая мировая «комедия ошибок» близится постепенно ко все разоблачающему концу: Разум примет все в свое первоначальное лоно. Однако путь этих ошибок остается по-прежнему страдальческим.

Дело в том, что новая встреча с инобытием раскалывает волю, создавая в ней две стороны: субстанциальную, всеобщую и эмпирическую, особенную. Воля в своем субстанциальном состоянии обращена в себя; она соблюдает свою внутреннюю свободу и «бесконечность» самоопределения: она остается свободною, правою волею или правом. Воля же в своем эмпирическом состоянии обращена к новому объекту; она ограничена и определена им и является конечною, особенною волею: она оказывается волею в несвободном, неправом состоянии и судьба её в том, чтобы выстрадать эту неправоту до конца. Вся существенность воли сосредоточивается в первом аспекте, а вся содержательность, идущая от «инобытия», – во втором.

В таком состоянии человек есть «лицо» или «личность» (Person, Persönlichkeit). Лицо есть свободная, бесконечная и в то же время ограниченная и конечная человеческая монада. С одной стороны, личность есть самоопределяющаяся духовная единичность, сознающая себя «бесконечным, всеобщим и свободным» началом.2576 Личность начинается там, где самосознание овладело всеми своими внутренними определениями и где воля утвердила себя как чистое мышление своей тождественности.2577 Такая воля доросла до правого состояния, т. е. до права: личность способна жить в праве, или «правоспособна».2578

Но именно «правоспособное лицо» оказывается абстрактным состоянием воли. В самом деле, ноуменальная глубина воли «абстрактна» потому, что недостаточно содержательна: «внутреннее» содержание уже ассимилировано ею и неотличимо от неё самой, а нового «внешнего» содержания она еще не приобрела; она абстрактна еще и потому, что её феноменальная, «особенная» сторона отвлечена от неё и обращена к пришлому инобытию. С другой стороны, феноменальная поверхность воли «абстрактна» потому, что отвлечена и от собственных ноуменальных, свободных корней и от внешнего объекта, с которым ей предстоит вступить в творческий процесс.2579

Вот почему «правоспособное лицо» абстрактно. Оно представляет из себя нечто высшее2580 и абсолютное, но находящееся в несовершенном и недостаточном состоянии.2581 Это есть духовная монада, живущая в виде «исключающей единичности» и имеющая перед собой «преднаходимый» внешний мир.2582 Такая монада «непосредственна»,2583 ибо она еще не взошла к свободе через посредство нового объекта; она неопределенна,2584 ибо не «определила» себя еще всем богатством нового пришлеца. Такая монада являет собою «правое», но только «абстрактное» состояние воли. Поэтому Гегель называет такую волю «абстрактным правом».2585

Под «абстрактным правом», составляющим первый этап объективного духа, следует разуметь отнюдь не совокупность «отвлеченных норм» или «правовых полномочий». Нет, это есть классическое состояние человеческой воли, субъективно-свободной, но ограниченной внешним инобытием, вызывающим в ней феноменальное, несвободное, «особенное» воленаправление. Абстрактное право есть живой status человеческого духа. Человек в этом состоянии именуется «правоспособным лицом».

Понятно, что лицо как «внутренне-духовно-правое» начало есть existenz-minimum объективного духа и основа всей первой ступени его – «абстрактного права». Все дальнейшее развитие ведет свое начало от «личности», творится ею и в ней. Человек, если он не «личность», не способен быть «правом», не может углубиться до морального состояния и возвыситься до нравственности; ему нет, следовательно, и пути к прекрасному искусству, истинной религии и абсолютной философии. Поэтому голос всеобщей, субстанциальной воли человека, т. е. «право само по себе» зовет человека к тому, чтобы он стал «личностью». «Правовое повеление» гласит: «будь лицом и уважай других, как лиц».2586 Это необходимо потому, что вне этого нет путей к духу. Это включено уже в субъективно-зрелый modus vivendi потому, что самосознание, испытав всю горечь «естественной покорности», научилось уже создавать свою внутреннюю свободу через признание чужого самосознания:2587 лицу, не признающему «личность» в другом, пришлось бы опять вынести борьбу на жизнь и на смерть и пройти через школу рабства. Вот откуда вытекает и основное запрещение естественного права поражать2588 личность, её жизнь, её деятельность и сферу её свободы. Это запрещение Гегель считает лежащим прямо в основании всех правовых велений.2589

«Свобода» лица требует, чтобы оно вышло за пределы «абстрактной личности» и превратило её в конкретную, содержательную2590 и свободную от инобытия субъективность.2591 Для этого личность должна принять встречу с внешним объектом, вступить с ним в спекулятивный симбиоз и усвоить его содержание.2592Опустевшая всеобщность ноуменальной воли должна срастись с новыми особенными содержаниями,2593проработать их и вернуться к себе с бременем новой свободы. Тогда внутренняя правота воли (всеобщая воля «право само по себе») найдет себе «адекватное явление во внешнем существовании, а внешнее существование загорится огнем внутреннего, духовного значения; тогда «право само по себе» окажется тождественным с «правом положительным», возникнет «образ» правовой действительности, т. е. целостное явление свободы, или, что то же, осуществится «идея» права.2594 До тех же пор внутренняя правота воли остается по отношению к внешним объектам «лишь возможностью»,2595 правовым «позволением или полномочием».2596Единичной воле как силе решающей2597 надлежит осуществить это полномочие: принять «особенное» содержание инобытия и увести его в глубину «всеобщего» лона. Так осуществится общий спекулятивный закон в сфере права.

Абстрактная воля развивается так же, как развивалась душа и вырастало сознание. Она приемлет объект, полагает себя в него, утверждает себя в нем, получает через него внешнее существование, потребляет и усваивает его, затем покидает его и, наконец, обремененная господством и содержанием, возвращается в себя свободною. Она преодолевает в объекте его дурную самобытность, изолированность, бесцельность, случайность и неодухотворенность; преодолению этих свойств в объекте соответствует преодоление субъектом в самом себе непосредственности, абстрактности, произвольности, внешней обращенности и расколотости: внешний процесс освобождения есть, как всегда, его ipso процесс внутреннего самоуглубления.

Описывая в этом ряду акты правой воли, Гегель продолжает вкладывать новое, особое значение в юридические термины. Все категории юриспруденции, из которых некоторые, например частно-правовые, имели и в то время зрелое содержание, получают у него чисто спекулятивное истолкование. В философии права Гегеля нельзя разуметь обычное за обычными названиями: простодушный исследователь, забывший это правило, не выйдет из состояния недоразумения. Ибо Гегель все время имеет в виду не «право», а «правое состояние воли»; и не «правовой институт», а «деяние и состояние воли, освобождающейся во внешней жизни и углубляющейся внутренне». Гегель ставит один и тот же вопрос применительно к каждому правовому состоянию: правый ли это status воли? Правота его определяется тем, осуществляет ли этот status по-новому сущность свободы и воли; если осуществляет, то он духовно необходим и, следовательно, духовно обоснован, или, что то же, он есть правый status: тогда остается выяснить как он возникает (его «место» в спекулятивном ряду) и в чем именно он подвигает вперед дело самоосвобождения воли. Вот почему Гегель настаивает на систематичности и «необходимом» характере естественно-правового ряда2598 и в то же время не устает подчеркивать, что он исследует все категории с точки зрения их «правового значения» или «правомерности».2599 Понятно, что эта правомерность проистекает из ius naturale.

Обращаясь к внешним объектам и принимая их за чуждых пришлецов, воля встречается прежде всего и непосредственно – с неодушевленною вещью2600 и вступает с нею в «процесс». Эта вещь2601 есть фрагмент чисто внешнего2602 существования: она непосредственна,2603 не субстанциальна2604 и не самостоятельна,2605 она оторвана и отлична от духа2606 и противостоит ему как нечто «безвольное», «несвободное, безличное и бесправное»,2607 как нечто не имеющее своей цели.2608 Эти вещи отнюдь не «вещи в себе»,2609 и воля человека имеет над ними власть, ибо она есть их «идеализм» и их «истина».2610 Вся сфера вещей имеет назначение – создать для человека новую «сферу свободы»,2611и это выражается в том, что человек, имеет «абсолютное право присвоения по отношению ко всем вещам».2612 Человек имеет вещное право; оно принадлежит ему как лицу, и потому оно есть его личное право; посему нелепо и неверно различать эти два вида прав.2613

Свое лично-вещное право быть свободным властелином вещей, человек осуществляет тем, что вкладывает свою волю2614 в любую2615 вещь и сообщает ей, таким образом, свою цель, свое определение и свою душу.2616 Воля его получает новый способ бытия – вещный, а вещь «снимается», преобразуется и становится в ряд духовной жизни,2617 ибо она служит целям духа. Понятно, что для этого вещь должна быть неодухотворенной и безличной: человек не есть вещь и не имеет в другом человеке свою «истину»: рабство лица исключается естественным правом.2618

Внешняя власть лица над вещью дает воле владение2619 (Besitz). Однако владение предполагает, что свободная воля вышла за свои пределы, проникла в вещь,2620 утвердилась в ней и усвоила её. Владеющая воля одолела сопротивление вещи и одухотворила её; в результате дух человека находит в вещи самого себя,2621 свои цели и свои определения: он становится для себя своим собственным предметом. Именно постольку владеющее состояние воли истинно и правомерно и является собственностью.2622 Собственность образует, таким образом, новую действительность;2623 она дает новое бытие воле, новое существование лицу.2624Каждому лицу надлежит иметь личную, частную собственность:2625 этого требует его свобода, это необходимо для его действительности. Ни собственность, ни коммунизм не могут сковать или вытеснить этого права.2626 Высшее состояние воли (государство) может ограничить произвол частного собственника,2627 но справедливость (Gerechtigkeit) требует, чтобы собственность была у каждого,2628 ибо каждый есть лицо. Это не значит, что необходимо и разумно имущественное равенство: люди не равны ни от природы, ни по духу;2629 они «равны» лишь как «правовые личности»2630 и постольку им всем одинаково надлежит иметь частную собственность; размеры же её не определяются естественным правом и остаются правовой случайностью.2631

В качестве первой «собственности» человека осмысливается его телесное состояние: тело есть душа в её внешнем существовании; душа владеет своим телом, «подьемлет» его и утверждает в нем себя:2632 она живет в теле лишь постольку, поскольку хочет,6 она имеет власть отвлечь себя от него и уйти в свою сокровенную глубину.2633 В этом её свобода. Но как целостный «образ» душа тождественна со своим телом и утверждает в нем внешнее бытие своей личности и своей свободы.2634 Подобно этому воля относится и к вещи.

Собственность, по Гегелю, возникает при наличности, во-первых, «corpus», т. е. реальной встречи проникающего и претворяющего духа2635 с противящейся ему материей,2636 и, во-вторых, «animus», т. е. внутреннего, волевого акта,2637 направленного к присвоению.2638 Однако полнота освобождения достигается через прохождение трех этапов: завладения, пользования и отчуждения.

Завладение (Besitznahme) есть выход воли из себя и переход в вещь. Оно осуществляется или телесным взятием (способ наиболее чувственно-явный, но спекулятивно не одухотворенный),2639 или формированием (способ наиболее спекулятивный, ибо сращивающий внутреннее с внешним в тождество, в идею),2640 или указанием (способ, наиболее властный, превращающий вещь в мою принадлежность силою одного знака).2641

Пользование (Gebrauch) есть пребывание воли в вещи. Это пребывание осуществляет основное значение собственности: тождество2642субъекта (лица) и объекта (вещи). Для того чтобы воля и вещь стали тождественны, одна из них должна утратить свое качество; и вот, субстанциальная воля утверждает себя, а несубстанциальная2643 вещь гибнет2644 Она гибнет потому, что воля изменяет, уничтожает, потребляет её2645 и тем обнаруживает её несамобытную2646 природу. Все назначение2647 вещи в том, чтобы целостно проникнуться2648 и одухотвориться моею волею. Ибо только целостное пользование вещью2649 охватывает её «тотальность» и осуществляет «собственность» (т. е. вещную объективность моей воли)2650 как идею.2651 Собственник располагает не только ценностью вещи (Werth), т. е. всеобщею основою2652 её специфической пригодности,2653 но и всею полнотою её внешней полезности;2654 иначе он не собственник. Вот почему собственность есть непременно полная и свободная собственность,2655 и принципиальное ограничение её означает её конец.2656 Свобода собственности должна быть поставлена рядом со свободою личности, провозглашенною христианством.2657

Отчуждение (Entäusserung) есть возвращение воли к себе2658 Оно состоит в том, что воля оставляет внешний состав вещи (derelinquiren),2659 перестает вкладывать в него свою волю2660 и возвращается к себе с сознанием своей вещной опосредствованности и властности. Понятно, что воля может «бросить» и сделать чуждым себе только то, что действительно внешне для неё (entäussern), что не составляет её субстанциальной сущности.2661 Поэтому неотчуждаема моя личность, свобода моей воли, моя разумность, самостоятельность моих нравственных и религиозных убеждений:2662 естественное право не допускает рабства, крепостничества, запрета иметь собственность, стеснений совести, суеверий,2663 словом всего, что искажает или порабощает всеобщую и бесконечную сущность моего разумного самосознания.2664 Все отчуждения подобного рода не имеют значения, ибо по праву нельзя отчудить то, что не внешне. Поэтому раб имеет абсолютное право вернуть себе свободу;2665 поэтому человек не может отчуждить все свои силы, или все свое время,2666 или самую жизнь свою.2667 Это значило бы отказаться от всей «тотальности» своих проявлений и акциденций, т. е. от самого духа и от самой субстанции, ибо по общему правилу тотальность «обособлений» равна самой всеобщей субстанции.2668 Отсюда – естественные ограничения для авторского права (неотчуждаемость духовного своеобразия)2669 и недопустимость самоубийства.2670

Воля, подчинившая себе и усвоившая вещь, необходимо встречается в этом процессе вещного освобождения с другою волею, стремящеюся освободить себя в той же самой вещи; она видит в другой воле инобытие и вступает с нею в новый процесс социального самоосвобождения. Она стремится иметь собственность не только через посредство вещи и себя, но и через посредство другой воли; она стремится найти и утвердить свое желание в чужой воле и достигает этого посредством договора.2671

Договор устанавливает единство различных воль, сохраняющих свою самостоятельность и своеобразие.2672 Каждый из договаривающихся становится, остается собственником и утрачивает собственность только по своей и по чужой воле,2673 решение одного возникает лишь при наличности решения у другого,2674 и оба решают одно и то же. Слагается «тождественная» воля двух собственников, основанная на их произвольном решении.2675 Но так как стороны встречаются лишь поверхностно, своими «особенными» волями, и остаются поэтому субстанциально обособленными: так как они сами произвольно устанавливают пределы своей относительной тождественности и не восходят еще к единому, абсолютно-тождественному, всеобщему духу, то тождественная воля, созданная ими, остается лишь общей волей (gemeinsamer Wille) и не совпадает с истинной, всеобщей волей разума.2676 Слияние договаривающихся воль остается «объективно» и «субъективно» ограниченным: предметом договора служит только то, что может быть внешне и чуждо воле (единичная вещь),2677 и стороны существуют друг для друга только в качестве собственников.2678

Поверхностность этого волевого тождества делает договор неподходящей формой для всякого высшего нравственного состояния: свести к договору конкретную глубину брака, как сделал, например, Кант, или государства, как сделал, например, Руссо, значит внести в их понимание величайшую путаницу и деградацию.2679

Однако договоры все же могут быть более или менее подобны спекулятивному симбиозу. В зависимости от этого они разделяются на реальные, в которых происходит действительный обмен ценностей (хотя и не «спекулятивных содержаний»),2680 и формальные, в которых одна сторона только отчуждает, а другая только принимает.2681 «Реальный» договор выше «формального» потому, что он имеет скрытое подобие органического единения: каждая сторона является «тотальностью» функций.2682 Все юридические деления договоров (например, на «односторонние» и «двусторонние»,2683 «реальные» и «консенсуальные»)2684 оказываются несущественными перед этим делением.2685

Каждый договор независимо от того, реален он или формален, есть действительность волевой свободы и потому имеет двойной состав: внутренний, субстанциальный и внешний, осуществляющий. Субстанциальна в договоре волевая сторона: два согласных волеизъявления,2686 открывающие духовное совпадение воль, т. е. две стипуляции.2687 Стипуляция не есть простое обещание (Versprechen), субъективное и изменимое,2688 но законченное и состоявшееся решение:2689 она уже совершила отчуждение, установила «общую» волю и упразднила произвол.2690 Поэтому она есть субстанциальное в договоре; она образует его правовой состав.2691Исполнение стипуляции является лишь естественным, юридически обязательным, внешним осуществлением договора.2692

Но именно исполнение договора открывает новую, высшую несвободу в человеческой воле: исполнение может быть неправильным и даже противоправным; мало того, оно может быть задумано и стипулировано в виде обмана, и, наконец, оно может совсем не состояться и уступить свое место насилию и преступлению. Воля оказывается способною к «неправде» и противоправному состоянию.

К неправде и преступлению воля способна потому, что она абстрактна, т. е. отвлечена или оторвана от своей всеобщей глубины, а следовательно, и от «права самого по себе», и заполнена случайным и внешним содержанием.2693 В договоре воля еще не преодолела свое «особенное» и «произвольное» состояние как таковое, но ограничила его лишь применительно к единичной вещи, к объекту договора.2694 И вот в жизнь вступает произвол заинтересованного лица.

Сущность неправды и преступления состоит в том, что воля в своем существовании повергает себя в неправое состояние. Это означает, что «право само по себе» (т. е. правый status воли) остается скрытым, эмпирически недейственным, лишь «по себе» сущим состоянием воли. Право не «является», т. е. не осуществляется; является и осуществляется не право. Разумная и свободная сущность воли, которая может иметь существование (Existenz) только в лице особенной, индивидуальной воли,2695 оказывается оттесненной ею и замененной индивидуальным произволом. В результате явление Права (Erscheinung) превращается в видимость (Schein):2696 произвол утверждает какое-то свое «особенное право»2697 не соответствующее сущности, т. е. «праву самому по себе».2698 И вот, судьба этой видимости заложена в ней самой: призрак, пытающийся утвердиться самостоятельно,2699 ничтожен,2700 и скрытая сущность разоблачает и упраздняет его так, как упраздняется все конкретно-эмпирическое.2701«Право само по себе» восстает и отрицает произвольное право (негация негации);2702 этим оно устанавливает новое тождество между собою и внешне обособившейся волею и восстановляет свое значение, этим оно создает и свою действительность, ибо действительно то, что действует и утверждает себя в своем инобытии.2703

Есть три основных вида «неправды»: ошибка, обман и преступление.

Ошибка есть такая видимость права, которую человек добросовестно (unbefangen) принимает за настоящее, истинное право, за «право само по себе».2704

Пребывая в качестве явления в сфере эмпирически конечных обстоятельств, воля запутывается в договорных недоразумениях и непредвиденных событиях и вступает в правовую коллизию с другой волей.2705 Она утверждает свою правоту и приводит правовые основания (Rechtsgründe);2706 она признает и чтит «право само по себе» как истинное и всеобщее и ждет от него решения;2707 она не желает ничего противоправного и не подлежит наказанию;2708 напротив, она ищет права, стремится представить его себе, требует его, как должного;2709 она отрицает только правовые основания встречной воли и настаивает на своем, противоположном, особенном интересе.2710 Таков гражданский спор.2711 И если воля согласно допущению оказывается в состоянии ошибки и «неправды», она подчиняется правовому решению и остается свободною, ибо торжествует то, чего она сама искала и хотела, – «право само по себе». Её неправда была в том, что она отстаивала свой особенный интерес, не совпадающий со всеобщею волею; этим она низводила «право само по себе», ибо ставила его в положение чего-то не реального, «должного», требуемого и лишь субъективно воображаемого,2712 тогда как истинное значение его в том, чтобы быть всегда живою, реальною силою индивидуальной души.

Обман есть такая видимость права, которую человек произвольно создает для того, чтобы выдать её другому человеку за истинную сущность права.2713

Преследование своего особенного интереса, в отрыве от всеобщей воли, приводит человека к тому, что содержание «права самого по себе» становится для него неважным.2714 Он, впрочем, не признается в этом открыто, но делает вид, будто чтит и соблюдает его.2715 На самом же деле он работает над тем, чтобы подменить его лживым призраком.2716 Вступая в договор, он сосредоточивает свои усилия на том, чтобы вызвать доверие к этому призраку в чужой душе; он чтит чужую «особенную волю» и намеренно искажает всеобщее и субстанциальное.2717 Его воля вступает в состояние зла2718 и лицемерия и осуществляет корысть и произвол; она направлена против права и одним существованием своим взывает к его восстановлению.2719 Она являет собою неправый статус, и наказание погашает эту неправоту.2720

Эта погашающая сила наказания обнаруживается с особенною ясностью тогда, когда воля впадает в состояние преступления.

Преступление есть такая видимость права, которую человек насильственно2721 и открыто поставляет на место «права самого по себе», в явное противоречие ему и в отмену его.2722

Всякое преступление есть насилие, учиненное над свободной волей в её внешнем существовании.2723 Свободная воля сама по себе не может быть подвергнута насилию и принуждению, ибо она есть внутренняя духовная мощь и обладает властью выйти из контакта с насилующим и уйти в свою свободную глубину; она имеет силу отвлечь себя от всякого представления2724 и в крайнем случае прибегнуть к смерти как высшей абстракции от внешнего.2725 Поэтому принуждение и насилие ничтожны2726 перед лицом свободной воли: подвергается принуждению лишь тот, кто хочет ему подвергнуться и вовремя не выходит из внешнего существования за пределы досягаемости.2727 Однако внешнее существование воли как таковое делает её досягаемою и может подвергнуть её насилию и принуждению.2728 В собственности (тело и вещь) воля облекла себя именно во внешнее бытие2729 и тем подвергла себя опасности. И вот, преступление может нарушить телесное и вещное бытие правой воли, хотя оно и не в состоянии попрать, отменить или унизить «право само по себе», т. е. внутреннюю жизнь свободной воли.2730

Сущность преступления в том, что воля одного человека, оторвавшись от всеобщих корней, нарушает и попирает своим внешним проявлением внешнее бытие другой воли.2731 Это состояние, по существу своему, противоречит праву.2732 Мало того, это есть состояние «внутренне противоречивое»: ибо воля насилующая и воля насилуемая суть индивидуальные модусы единой, всеобщей, субстанциальной воли народа.

Гегель видит в преступлении не просто деяние одного человека, поправшего внешнюю свободу другого, но, прежде всего, состояние единой, всеобщей воли. Воля насилующая и воля насилуемая состоят в скрытом от них, лишь «по себе сущем» духовном тождестве, т. е. в конкретном, спекулятивном единстве. Всеобщая воля дважды раскололась: во-первых, «количественно» – на множество единичных воль, и, во-вторых, «качественно» – на индивидуально-всеобщую, свободную волю и индивидуально-особенную, освобождающуюся и посягающую волю. Преступление состоит в том, что воля, нуждаясь во внешнем существовании (для того чтобы стать «идеей»2733) и достигнув уже в нем «вещной» и «договорной» свободы, сама (в состоянии индивидуально-особенном) нарушает и попирает свою свободу в её внешнем бытии.2734 В преступлении воля налагает сама на себя руки и необходимо, чтобы она сделала усилие и сама восстановила свое свободное, т. е. правовое состояние. Это и достигается в наказании.

Поэтому, если преступление есть первое, противоправное насилие, нарушающее свободу, то наказание есть второе, правомерное насилие, восстановляющее её.2735

«Преступающая» воля отрицает открыто и «право само по себе», и внешнюю свободу пострадавшего лица;2736 она насилует чужую волю и этим отрицает её способность к свободной, правовой жизни, т. е. её правоспособность.2737 Преступная воля желает «неправого» и уже не притворяется:2738 она открыто ведет противоправное существование. Она не отменяет и не искажает этим «права самого по себе», но только игнорирует его субстанциальность и мощь. Она действует так, как если бы её собственная разумная и всеобщая природа, «тождественная» с разумною и всеобщею природою пострадавшего и всех остальных,2739 прекратила свое бытие и утратила свое субстанциальное значение.

И вот, сущность наказания в том, что всеобщая воля (т. е. право само по себе) совершает усилие, направленное к возвращению заблудшей индивидуально-особенной воли. Это возвращение по своему внешнему виду есть насильственная, принудительная мера, применяемая человеком к человеку, – наказание; но, по существу, это есть акт самоосвобождения: преступник, подвергаясь возмездию, приемлет лишь то, чего желает и его собственная, индивидуально-всеобщая воля и вступает вновь в единство с нею. В самом деле, возмездие как возвращающее усилие необходимо духу; следовательно, оно обосновано и справедливо.2740 Но это означает, что разумная, индивидуально-всеобщая воля самого преступника желает возмездия:2741 она не может не желать его, ибо она всегда желает справедливого и ведущего к свободе. Поэтому наказуемая душа сохраняет свою свободу. Самое наказание есть признание её разумности и её свободы: деяние, порожденное волею, хотя бы и заблудшею, порождено силою, в корне разумною. Наказание есть высокая честь, в которой нельзя отказывать человеку:2742 совершая свое деяние как разумный человек, он уже дал согласие на возмездие,2743 т. е. на субстанциальное усилие, ведущее к разуму.

Возвращая к себе обособившуюся волю, – поражая самое нарушение,2744 отрицая самое правоотрицание,2745 – «право само по себе» совершает необходимую работу Эвменид, пробужденных преступлением.2746 Необходимо погасить существование преступления,2747 устранить,2748 уничтожить2749 состоявшееся зло,2750 осуществить и восстановить правый порядок,2751 возродить и утвердить свободу воли от произвольных уклонений и особенных целей. В этом и назначение возмездия:2752 не ответить злом на зло;2753 не устрашить человека угрозой, приравнивая его несвободному животному,2754 но восстановить свободу его воли,2755 т. е. её ноуменальную2756всеобщность и правоту. Ибо воля свободна только тогда, когда она живет в единстве с правом.

Правое возмездие – не в виде произвольно и субъективно определяемой мести,2757 но в виде «наказующей справедливости», свободной от субъективного интереса и случайности,2758 – предполагает верную волю судьи, направленную на всеобщее, на «право само по себе»; оно ведет к созданию такой же воли у преступника. Эта верная воля свободна в праве и права в своей свободе. Она почерпает свое верное определение в своей правоте и в её созерцании; она не покорствует случаю и произволу и не обращена ко внешнему инобытию; но живет как внутреннее самоопределение, как «бесконечная» субъективность.2759

Такое состояние воли есть уже моральное состояние. Душа человека, нашедшая путь к свободе в вещи и в чужой воле, научилась через неправду2760 правде. Она познала, что даже крайность2761 преступления не может оторвать особенную волю – от всеобщей; что право не устанавливается произвольно; что единая правота вырастает и хранится в глубине человеческой души; и что всякое «право», не согласное с этой духовной правотой, несет в себе зерно своей гибели. Душа свободна, если живет этим единым правом.

Однако доселе она научилась жить им лишь во внешних делах своих.