Понятию как таковому свойственна некая внутренняя диалектика: ему свойственно становиться во «внутреннее противоречие» с самим собою, разделяться на новые понятия, исключающие друг друга. В этом его универсальное, основное и специфическое свойство: нет понятия, которое не таило бы в себе своего собственного «противоречия»; нет понятия, которое не распадалось бы в самом себе на взаимно «отрицающие» друг друга образования. И это свойство понятия не только не отзывается гибельно на познании и на философии, но, наоборот, служит к их утверждению и расцвету.

Согласно этому, задача философии состоит, по-видимому, не в том, чтобы бороться с противоречиями и преодолевать их, но в том, чтобы отыскивать их и пребывать в них. «Логическое противоречие» – это чуть ли не сущность всей философии. Находить его, утверждать его и культивировать; обнаруживать во всем это своеобразное внутреннее разложение и познавательно наслаждаться им – вот дело «истинного философа». Неспособный к этому неспособен к философии и к научному познанию. «Заслуга» Гегеля в том, что он открыл и навсегда утвердил эту «диалектическую природу философии».

Долгое время считалось что в этом и состоит самое важное «открытие» Гегеля; мало того, что чуть ли не вся сущность его учения сводится к культивированию логических противоречий. И доселе можно найти иногда мыслителя, поверхностно плененного этой своеобразной эстетикой «противоречия»: ему «нравится» эта прихотливая и все же закономерная игра в разложение мысли, а в лице Гегеля он пытается найти себе собрата по бесплодному философствованию.

Вопреки этому необходимо установить, что «диалектика» не есть ни главное содержание, ни высшее достижение философии Гегеля; и что «отыскивание и культивирование логических противоречий» никогда не будет делом его истинного последователя.

Диалектическое состояние понятия было не придумано Гегелем, а интуитивно усмотрено им в самой природе познаваемого предмета. Не он «открыл его», случайно натолкнувшись на его проявление, а оно «открылось ему» в том систематическом спекулятивном созерцании, которое утратило характер дурной субъективности и эмпирического произвола. Мысль, слившаяся с созерцанием, но не переставшая быть мыслью; и созерцание, пропитавшее собою мысль, но не утратившее своих даров, открыли ему доступ к тому предмету, который обнаружил в себе «внутреннюю противоречивость». Та структура познавательного акта, которая была им выработана и усвоена, с необходимостью привела его к «усмотрению» диалектики.

Можно с уверенностью сказать, что это «объективное открытие», впервые состоявшееся перед его умственным взором, повергло его самого в смущение и замешательство; что систематическое повторение распада вызывало в душе его не раз состояние мучительной затрудненности и пробуждало в нем величайшее, страдающее напряжение духа, направленное к преодолению открывшегося противоречия. И то, что выводило его из этого состояния, было всегда новое «объективное открытие», свидетельствовавшее о том, что в самом предмете противоречие уже преодолевается, и вот – преодолено.

Гегель никогда не испытывал диалектику как «субъективную» или, тем более, «произвольную» игру понятиями. То, что усматривалось им в мысли как «негативное», поднимало его мыслящий дух на высоту трагического опыта и давало ему чувство приобщённости к космическому страданию. Он не раз говорит о «страдании», о «бесконечном страдании» самого предмета,796 борющегося с собою в этих «противоречиях»; он настаивает на том «сосредоточенно-серьезном, мучительном, терпеливом труде»,797 который выполняется Понятием в его развитии и который должен быть адекватно воспроизведен познающей душою.

И действительно, нет сомнения, что ищущий ум, сосредоточенно страдающий в поисках истины, испытает на себе то веяние безумия, которое коснулось Гегеля в эпоху первого открытия. Когда мысль, еще привыкшая к рассудочным категориям, впервые приобщается спекулятивному созерцанию и пред её духовным оком развертывается «негативная» сторона диалектики; когда прочные и «зафиксированные мнением» понятия начинают разлагаться и «исчезать»;798 когда «конечные определения» начинают «сами сниматься и переходить»;799 когда «противоречивые понятия» начинают «сами себя уничтожать»,800 и в этом «всеобщем разложении»801 начинают «колебаться»802 самые достоверные содержания; когда, наконец «извращение всех понятий и реальностей»803 и их «разрешение в ничто»804 охватывает весь объем мыслимого, и «фурия исчезновения»805 воцаряется над миром предметов; тогда душа человека, приобщившаяся истине, но остановившаяся в смущении, действительно испытывает ужас при виде гибнущего «разума».

Все «разумное» утрачивает свою форму. Все понятия колеблются и шатаются, как опьяневшие вакханты.806 Все истины разрешаются в какой-то «всеобщий обман»807 и философия начинает «в бесстыдстве»808 выговаривать этот обман как высшую, предметную истину. Предмет, овладевший мыслью и наполнивший её своим содержанием, творит в ней тот. музыкальный хаос сумасшедшего скрипача,809 за безумным смятением которого слух не научился еще узнавать мелодию нового, высшего откровения.

Впоследствии, уже на высшей ступени познания, душа человека убеждается в том, что в этом процессе замешательства погибал не разум, а рассудок, и что эта гибель рассудка была не гибель, а обновление и перерождение. Мысль убеждается в том, что «диалектика» не «иллюзия» и не «сумасшествие», а подлинное состояние самого предмета; что она не «придумана» субъектом, а открылась в объекте; что она совершается в объекте и тогда, когда субъект о ней не подозревает; словом, что диалектика есть объективное обстояние.

Все это можно выразить так, что диалектическое изменение понятия было постигнуто Гегелем в интуитивном мышлении и что поэтому оно может быть постигнуто и проверено только самостоятельною, но конгениальною интуитивною мыслью. Диалектическое изменение понятия бесплодно «доказывать»; его необходимо показать умственному оку. Диалектику не сто́ит «опровергать»; необходимо интуитивно узреть её, а затем аналитически вскрыть познающий акт и познаваемый предмет. Бесплодно и безнадежно было бы «критиковать» диалектику, не пережив её в интуитивном видении: научная философия может твориться только предметно. Недостаточно было бы «описывать» диалектический процесс, не вскрывая путей, ведущих к его постижению: понимающий не только понимает, но умеет понимать и объяснять. И только предметное овладение и владеющее умение творит по праву критическое отвержение.

Итак, по методу своего философствования, Гегель должен быть признан не «диалектиком», а интуитивистом, или, точнее, интуитивно мыслящим ясновидцем. Если под «методом» разуметь «вид и способ» познания,810 субъективно осуществляемый философом, то Гегеля можно признать «диалектиком» только при совершенно внешнем, рассудочном подходе. Он не «ищет» противоречия в понятиях и не «старается» их потом примирить; он не мыслит «аналитически», а потом «синтетически». Он все время сосредоточенно созерцает и напряженно описывает изменения, совершающиеся в самом предмете: он созерцает мыслью. В этом его «субъективный» способ познания. Это не он практикует «диалектику», а предмет.

Поэтому диалектика есть не метод человеческого субъекта, прилагаемый или применяемый к предмету; но, прежде всего, метод познаваемого объекта. Он принадлежит объекту самостоятельно; но в процессе познания он наполняет собою и душу познающего субъекта, овладевает ею, осуществляет себя и в ней и в результате становится методом как объекта, так и субъекта. В познании душа человека начинает жить «диалектически» лишь потому, что так живет предмет; лишь постольку, поскольку сам предмет так живет; лишь так, как это делается в предмете. Можно было бы сказать, что душа получает от предмета «диалектическую инфекцию», если бы это описание не было слишком поверхностно. Вернее было бы сказать: диалектика как ритм предмета изживает себя в силах и средствах человеческой души, когда она поднимается до адекватного мышления.

Гегель не устает описывать диалектику как объективный ритм предмета.

То, что совершается в этом процессе, есть «собственная имманентная деятельность мысли»,811 «имманентное развитие понятия»,812 внутреннее, самобытное «становление содержания».813 Метод есть «движение самого понятия»,814 его «собственное» последовательное самоопределение;815 то, что движется, есть «природа» самого содержания816 и та негативность, которая вызывает это движение, скрывается в самом понятии,817 есть его «собственная негативность».818 Все, что происходит в этом процессе, – «запинание»,819 «различение»,820 «негация»,821 «отталкивание от себя»,822 «выхождение»,823 «отношение к себе»,824 «рефлексия»,825 «ухождение в себя»,826 «углубление»,827 весь этот процесс «движения» и «самодвижения», все это «развертывание»828 и восходящее, прогрессивное творчество829 есть живая деятельность самого, объективно-сущего понятия. Все это есть его «собственная диалектика».830

Эта диалектика не есть притом одна, пустая форма в отвлечении от содержания;831 она не существует «вне предмета» и «не отлична от его собственного становления».832 Это есть не «метод-способ», но метод-жизнь, метод-осуществление. Диалектикою следует называть сразу путь движения, и самое это движение, и то, что движется этим движением по этому пути. В спекулятивном познании движущееся не существует вне движения и помимо его: движение есть сама живая сущность движущегося.833 И движения нет помимо того пути, по которому оно совершается: путь есть осуществленное направление. Итак, сущность не может не двигаться, а движение не может не направляться необходимым и закономерным способом. Метод есть, следовательно, закон in actu, или, что то же, закономерная жизнь. Метод есть имманентный содержанию способ жизни, вне которого нет и не может быть содержания; или, еще лучше: метод есть сам творчески пульсирующий предмет.

Понятию свойственно жить. Эта жизнь состоит в том, что оно само себя творит. Это творчество не произвольно и не случайно, но закономерно, т. е. согласно с законом. Но этот закон существует только в живом, осуществленном виде. Поэтому понятие есть, само по себе, некое «необходимое развитие»,834 – «неудержимый, чистый»835 путь жизни, верный своему ритму836 и в частях, и в целом. Диалектика как «научный метод»837 есть не что иное, как «строение целого, воздвигнутое в своей чистой существенности».838 Это – «ход самого предмета»,839 взятый в его целом, в его итоге. Или, еще проще: диалектика это сам предмет, само понятие.840

Вот почему Гегель определяет диалектический метод как силу,841 как «бесконечную мощь»,842 или, еще, как имманентную «самостную»843 «душу содержания»844 и предмета,845 как «субстанциальность всех вещей».846 Диалектика есть «высшая», «единственная и абсолютная сила разума», его «высшее и единственное влечение»,847 его «формирующее творчество»,848 обнаруживающее въяве «всемогущество понятия».849

Понятно, что разлучать «содержание» и «форму» в диалектике можно лишь с «рассудочной точки зрения». Для спекулятивного мыслителя есть только единство их: формирующее себя содержание, или, что то же, содержательно определяющая себя форма. Единый спекулятивный предмет, поглотивший душу субъекта, живет, меняется, разветвляется и творит себя в этом изменении. Сознание человека впоследствии испытывает эти изменения и описывает их, изображая их подлинно-испытанную необходимость.850

Этот «процесс»,851 или это «развитие»,852 Гегель обозначает нередко как «движение»853 или «самодвижение»854 понятия. Под этим «движением» не следует, однако, разуметь пространственный процесс, свойственный протяженным телам и выражаемый в терминах «сейчас–здесь, а потом–там». Диалектическое «движение» не может быть пространственным уже в силу одного того, что спекулятивное понятие непротяженно: понятие не находится нигде и потому не может находиться в разное время в разных местах; оно не занимает собою никакой части пространства, а потому и не может занимать по очереди разные его части. Пространственное движение есть, по Гегелю, низшая и, может быть, искаженная разновидность диалектического процесса;855 оно рассматривается в своем настоящем виде в Натурфилософии. Диалектическое же «движение» должно присутствовать, согласно замыслу, на всех ступенях спекулятивного развития, ибо оно составляет самую родовую сущность «мыслительного» процесса. Наконец, движение, совершающееся в пространстве, является, по самой природе своей, процессом вещи, обремененной инобытием и обязанной возможностью своего изменения – своей внешней среде: пространственное движение всегда соотносит движущееся с вещественным инобытием. Диалектическое же «движение» не обременяет «понятия» протяженным инобытием и не соотносит его с внешнею средою;856 оно всецело протекает в замкнутом единобытии, оно всецело имманентно и определено собою.857 Под этим «движением» следует разуметь процесс закономерного изменения в содержании спекулятивной мысли.

Однако это изменение не следует представлять себе и как временный процесс, свойственный эмпирическим содержаниям и выражаемый терминами «сначала–потом–наконец». Диалектический процесс не может быть временным уже в силу одного того, что спекулятивное понятие не длится во времени: понятие не вспыхивает во времени и не угасает, оно не имеет ни начала, ни конца, оно не существует ни «только теперь», ни «иногда», ни «всегда»; а потому оно совсем не временно, хотя и может в явлении своем продлиться и просуществовать известный промежуток времени. Но временный процесс есть, по Гегелю, низшая и, может быть, искаженная разновидность диалектического процесса;858 он рассматривается в своем настоящем виде в «конкретных науках», посвященных «мирозданию» и обнаруживается впервые после отпадения логической Идеи;859 при вступлении в спекулятивную сферу время отгорает и отпадает,860 предоставляя субъективному духу высшую свободу.861 Диалектический же «процесс» должен присутствовать, согласно замыслу, на всех ступенях спекулятивного развития, ибо он составляет самую родовую сущность «мыслительного» процесса. Наконец, процесс, совершающийся во времени, протекает по схеме эмпирической последовательности: временный миг и его содержание смертны; последующее заменяет и вытесняет предыдущее, и миг мигу – смертельный враг; непрерывность временного процесса совмещается со своеобразною дискретностью, и временное, подверженное абстрактному угасанию, бессильно подняться к вечности, осуществить таинственное «сразу» спекулятивного понятия. Диалектическое же движение порождает неумирающие содержания: они не заменяют и не вытесняют друг друга, но, примиряясь, совмещаются и, накопляясь, восходят к конкретности; этим они и осуществляют таинственное «сразу» спекулятивной мысли.

Таким образом, диалектический процесс совершается не в пространстве и не во времени.862 И несмотря на свою сверхвременность, он остается процессом, т. е. рядом изменений. В этом, конечно, скрывается немалое затруднение для человеческого ума, могущего созерцать процесс только во времени. Однако сила воображения может внести в это созерцание, а особенно в его зрелый итог, существенные исправления. Необходимо иметь в виду, во-первых, что спекулятивное самозабвение в предмете угашает сознание времени, а может быть, и всякое «чувство» временной длительности, сосредоточивая в кратких минутах богатство содержания и интенсивную остроту жизни; во-вторых, что диалектически-помысленное содержание удерживается в каждом «последующем» состоянии предмета и субъекта, так что спекулятивное «прехождение» получает особый невременный характер, не совпадающий с «прохождением» во времени; и, наконец, что весь диалектический процесс в целом может быть последовательно продуман человеком во времени, но сам по себе не начинается с началом этого «продумывания» и не кончается с его окончанием, но «живет всегда и сразу», т. е. реален во всякой, – и сверхвременной, и временной, – реальности.

Согласно этому, все сущее укрывает в себе диалектический процесс, который оказывается действительно всепронизывающим «методом» субстанции. Все живет диалектически: каждый предмет и каждая вещь имеет в диалектике свой «собственный метод»,863 потому что понятие есть источник всякой деятельности и всякой жизни, а понятие живет диалектически. Поэтому все оказывается подчиненным его необходимому и закономерному ритму: ритм понятия есть ритм всего сущего. Диалектический процесс определяет собою судьбу всякой реальности: через него она приобщается сверхвременному развитию.

В чем же состоит природа этого сверхвременного процесса и прехождения, образующего универсальный закон космической жизни?

Все есть спекулятивный предмет или, что то же, спекулятивное содержание.864 Каждое спекулятивное содержание скрывает в себе известную совокупность признаков, или, если угодно, определений (Bestimmungen). Implicite – каждое содержание имеет больше этих определений, чем explicite. Диалектический процесс состоит в прогрессивном раскрытии этих потенциально-живущих, прикровенных определений.

Понятно, что они приходят к предмету не извне, не от инобытия, но расцветают в нем самом, в его собственных пределах, в результате его самодеятельности. Здесь невозможно никакое воздействие извне, ибо оно превратило бы субстанциальную и всеобщую стихию Понятия в ограниченное, обусловленное и пассивное существо. Вот почему диалектический процесс являет собою строго имманентное развитие.

Раскрывая свои скрытые, латентные определения, Понятие начинает с самоотрицания и самораздвоения865 и кончает отрицанием этого самоотрицания и воссоединением раздвоенности. В этом краткая схема диалектического «метода».

Отнестись к себе «негативно», отринуть себя Понятию необходимо для того, чтобы обогатить себя новым определением, ибо если новое определение отсутствует в Понятии explicite, то это значит, что наличное состояние его недостаточно, скудно, неудовлетворительно и заслуживает «отрицания». Но отринуть наличную определенность, сказать ей «нет» – значит утвердить противоположную определенность; в пределах понятия значит утвердить нечто «противоречивое». А так как «отрицание» наличного определения не уничтожает его, а только признает его неудовлетворительным, то естественно возникает внутренне противоречивое состояние: в пределах единого понятия утверждаются два определения, «противоречащие» друг другу.

Каждое из них посягает на существенность и необходимость. Ни одно из них не примиряется с другим и не позволяет вытеснить себя. Между врагами начинается противоборство: внутреннее «противоречие» есть состояние не только не окончательное, но и в преходящей неизбежности своей – мучительное и нетерпимое. Но именно в этой мучительности и остроте таится его творческая сила и его задание: оно должно быть преодолено на пути утонченного «симбиоза» и уступить свое место высшему состоянию – конкретности.

Итак, всякое понятие страдает «внутреннею противоречивостью».866 Но это не значит, что оно вследствие этого страдает непоправимым логическим пороком,867 лишающим его всякого значения и всякой ценности. Оно конечно «страдает»; но страдание его есть нормальное, необходимое, творческое страдание. Логическое «противоречие» не есть обесценивающий порок, но достижение, повышающее истинность понятия.868 Правда, это достижение еще не окончательное, не высшее, не завершенное: высшее достижение состоит в устранении и преодолении противоречия; оно имеет не раздвоенную природу, а воссоединенную и примиренную. Но это воссоединение и примирение возможно только в результате «противоречия» как его заключение или итог. Логическое, внутреннее «противоречие» есть необходимое и драгоценное состояние понятия: без него немыслим весь процесс диалектического развития.

Однако и на нем процесс не может задерживаться и останавливаться. Логическое «противоречие» осуществляется понятием, только как примиримое и ради примирения. Залог этого дан уже в том, что все «противоречие» извлечено понятием из собственных недр, где оно и доселе скрывалось в завернутом виде.869 Внутреннее «противоречие» не создано вновь и впервые, а только обнаружено и положено в себе самим понятием.

Отсюда уже ясно, что Гегель считает логическое «противоречие» философски необходимым состоянием всякого понятия; и всякое такое «противоречие» он считает, по существу, поддающимся примирению. На этом строится вся диалектика, и вне этого она оказалась бы невозможною.

Между тем, то противоречие, о котором говорит формальная логика, всегда было и всегда останется философски недопустимым и по существу не поддающимся примирению. И, если, по слову Гегеля, Дух настолько силен, что способен «выносить и разрешать»870 противоречия, то остается предположить, что Гегель вкладывает в это понятие свое, особое содержание.

Говоря о противоречии и о законе противоречия, формальная логика имеет в виду ту особенность смысла, в силу которого он становится немыслимым, как только мышление пытается соединить в нем сразу два, исключающих друг друга смысловых обстояния. Как бы ни формулировать закон противоречия, – относить ли его к тезисам («два противоречивых тезиса не могут быть вместе истинными»), или к понятиям, и, если к понятиям, то иметь ли в виду один признак («понятие не может сразу включать и не включать в свое содержание известный признак»), или два («два исключающих друг друга признака не могут входить в содержание одного и того же понятия»), – во всех этих формулах имеется в виду специфическая особенность смысла, присущая только ему, но ему присущая неизменно и неустранимо: смысловые элементы (признаки, понятия, тезисы) имеют свои законы, по которым они обстоят, соотносятся и связуются; своеобразная определенность их содержания есть один из этих законов; способность к безусловной несовместимости составляет другой. Эта способность к несовместимости выражается опытно в том, что живая попытка объять несовместимые элементы единым актом, или помыслить их в двух последовательных актах, но отнести к единому логически-предметному образованию, – систематически терпит неудачу. Никакие попытки не удаются здесь до тех пор, пока они производятся в актах чистого (т. е. абстрактивного и безо́бразного) мышления; «определенность» же смысловых содержаний (закон тождества), влекущая за собою их неизменяемость, делает невозможным «синтез несовместимого» и в порядке последовательности.

Таким образом, противоречивость есть одна из специфических черт чистого смысла. Она существенна и характерна для него; но именно для него и только для него. Все то, что обстоит в иных категориях, а не в категориях чистого смысла871 – все это не подлежит закону тождества и закону противоречия и не обнаруживает «безусловной несовместимости». Вещи и образы, реальные свойства и душевные состояния, при всей своей возможной противоположности, при всей своей взаимной враждебности, не подлежат закону противоречия и всегда могут обнаружить «условную совместимость» в предметах и в актах. Закону противоречия подлежит только то, что подлежит закону тождества, и поэтому все, что не есть чистый смысл, должно быть признано неподлежащим закону противоречия.

Логическое противоречие, если оно имеется налицо, не может быть ни примирено, ни устранено, ни «снято» ничем (в пределах чистого мышления). Безусловно несовместимое не может быть никак совмещено. Если же две какие-либо стороны могут быть совмещены, то это значит, что между ними нет безусловной несовместимости. Тогда эти две стороны могут быть или элементами чистого смысла, которые различны, но не противоречивы; или предметами, обстоящими в других категориях, которые вообще не подлежат закону противоречия и не способны к безусловной несовместимости. Так, например, два элемента «A» и «B» – всегда свободны от безусловной несовместимости как в том случае, если это два различных смысла, так и в том случае, если это два противоположных образа; но два элемента «A» и «не-A» будут свободны от безусловной несовместимости только в том случае, если это два реальных образования, ибо в пределах чистого, идеального смысла – «A» и «не-A» дадут взаимное противоречие. «Приятное» и «неприятное», «длинное» и «недлинное» – совместимы как реальные, эмпирические свойства и состояния; но понятие «приятного» не может совпасть с понятием «неприятного», и одно и то же понятие «вещи» не может иметь сразу два признака – «весомости» и «невесомости».

Итак, логическое противоречие безусловно немыслимо и непримиримо; и «закон противоречия» не может быть ни изменен, ни опровергнут.

И вот, вопреки этому, Гегель уверен в том, что открывшаяся ему диалектика спекулятивных понятий отменяет и опровергает «закон противоречия» как всеобщий закон мысли. Нетрудно понять, насколько он прав и насколько он неправ в этой уверенности.872

Если под «всеобщим законом мысли» разуметь неизменимый и неопровержимый закон чистой, формальной мысли, то Гегель будет, конечно, неправ. Но если «всеобщность» этого закона попытаться распространить и на спекулятивную мысль, то окажется, что в своем формальном значении этот закон неприменим к ней и что то «противоречие», на котором покоится диалектика, не есть смысловое противоречие в его чистом и строгом виде.

В самом деле, говоря о диалектическом «противоречии», Гегель не мог иметь в виду безусловную несовместимость элементов смысла; он не мог разуметь её уже по одному тому, что спекулятивные понятия не подлежат формальному «закону тождества». Между тем, для того чтобы два понятия могли стоять взаимно в «контрадикторном» отношении, они должны иметь свое особое, определенное и неизменное содержание: связь контрадикторности мыслима только при определенности понятия (нельзя «противоречить» неопределенному содержанию) и при его неизменности (нельзя «противоречить» меняющемуся содержанию).

Неопределенность и изменчивость поведут всегда к тому, что формальное понятие перестанет быть само собою и что безусловная непримиримость исчезнет в смутных аспектах и изменчивых свойствах меняющейся реальности. То, что не подлежит формальному закону тождества, не может подлежать и формальному закону противоречия.

Но спекулятивное «понятие» не подлежит формальному закону тождества: оно есть нечто реальное, живое, меняющееся и создающее в самом себе и из себя новые определения. А потому оно не может подлежать и формальному закону противоречия. То, что изменчиво, то не может стоять к другому в отношении контрадикторности, или безусловной несовместимости. Таково априорное соображение, не позволяющее признать за диалектическим противостоянием права на контрадикторность.

Оно вполне подтверждается и aposteriori.

Внимательный анализ диалектического «противоречия» убеждает в том, что оно действительно чуждо истинной контрадикторности.

Если контрадикторное отношение чистого типа построяется по способу отрицания субстанциального признака, то Гегель к этому способу не обращается. В описываемых у него двучленных распадах ни одна сторона не отрицает и не исключает своею сущностью – логического содержания другой стороны. Обе стороны всегда сохраняют некое высшее, родовое лоно, в котором они находят свой genus и через которое они роднятся. Так, «бытие» (Sein) отнюдь не исключает и не отрицает логического содержания своего противочлена «ничто» (Nichts), ибо «ничто» остается некою реальностью – сущим «ничто», а «бытие» по своей неопределенности и пустоте приближается к этому «сущему ничто», образуя с ним вместе и наряду два различных видоизменения «неопределеннейшей реальности». Точно так же «конечность» (Endlichkeit) отнюдь не исключает и не отрицает логического содержания своего противочлена «бесконечность» (Unendliichkeit): обе стороны остаются неким «определенным бытием» (Dasein), – качественным становлением «по себе» и в «себе», и следовательно, имеют по своей родовой природе те же самые essentialia. То же самое обнаруживается и в каждой диалектической двоице: наличность общего родового источника и отсутствие логического отрицания характеризуют всю диалектику. Два контрадикторных понятия «бытие» и «небытие» не имеют для своих содержаний родового понятия, ибо у них отсутствует корпус общих «признаков». Точно так же «конечное» и «неконечное», «явление» и «не явление», «жизнь» и «не жизнь», «сознание» и «не сознание», «право» и «не право», «семья» и «не семья» и т. д. Одна сторона утверждает в качестве своего essentiale то, что всецело и в корень отрицается другою; и в результате этого содержательный genus невозможен. Но «явление» и «сущность»,873 «жизнь» и «познание»,874 «сознание» и «самосознание»,875 «право» и «мораль»,876 «семья» и «гражданское общество»877 – такие двоицы не связаны контрадикторным отрицанием и вполне могут иметь родовое лоно. У Гегеля они связаны, кроме того, и единым творческим источником, и единым высшим результатом, возникающим через «конкретизацию».

Гегель, со своей стороны, нисколько и не настаивает на контрадикторности диалектических двоиц, в том строгом значении «безусловной несовместимости», которое усвоено формальною логикой. Он вообще не видит принципиального различия между «контрарностью» и «контрадикторностью»; мало того, он сближает, а иногда и смешивает идеи «различия», «противоположности» и «противоречия». Между этими идеями устанавливаются какие-то неуловимые оттенки и переходы, какая-то «постепенность», допускающая даже терминологические подстановки.

Так, «различие (Unterschied) вообще есть уже противоречие (Widerspruch) само по себе»,878 а «существенное противоречие» есть уже «противоположность» (Gegensatz).879 Термин «противоречие» Гегель прямо разъясняет через наличность «противоположных определений»880 и «определенная противоположность» есть для него «тем самым противоречие».881 Наряду с этим он склонен приравнять термины «различного» и «контрарного», «противоположного» и «контрадикторного», поясняя, что «контрадикторные» элементы «исключают друг друга».882 Однако и «различие» само по себе таит в себе противоречие: весь вопрос здесь в степени. «Мыслящий разум заостряет, так сказать, притупившееся различие отличающихся» элементов, доводя «простое многообразие представления до существенного различия, до противоположности. Только возведенные на острие противоречия становятся многообразные элементы подвижными и живыми в отношении друг к другу».883

Итак, «определенное», «существенное различие»884 есть уже противоположность и противоречие, а противоречие есть не что иное, как «прочное нетождество мыслей».885 Достаточно различию зафиксироваться, и из него возникает «противоположность и тем самым противоборство» (Widerstreit);886 а противоположные элементы «содержат противоречие постольку, поскольку они в одном и том же отношении относятся друг к другу негативно, или снимают друг друга и остаются равнодушными друг к другу».887 Однако эта «негация» и это «снятие» совсем не ведут к безусловной несовместимости сторон; наоборот, – спекулятивное взаимоотрицание есть уже начавшийся процесс совмещения.

То, что Гегель называет «противоречием», имеет, очевидно, особое значение. Он сам описывает это состояние в таких терминах, которые не оставляют сомнения в его спекулятивной, отнюдь не формальной природе.

Когда два «понятия» расходятся в диалектическом порядке и образуют классическую «противоречивую» двоицу, то их взаимное отношение являет собою такое «различие»,888 которое может быть обозначено как «неодинаковость»,889 «дифферентность»,890 «противочастность»891 или же как качественная,892 «существенная»,893 «абсолютная противоположность».894 Эти два понятия пребывают в неком «разъятии»,895 в «обособлении»,896 в некой «дисъюнкции»;897 они взаимно «отлучаются» друг от друга898 и остаются в «абсолютной разорванности»899 и «разлуке».900 Между ними обнаруживается взаимное «отталкивание»901 – «непримиримость и несоединимость»;902 их связывает «антиномия»,903 или, если угодно, «контраст».904 Они «остаются друг вне друга»,905 и каждое есть «лишь другое для другого».906 Это две «крайности»,907 стоящие в «перворазделе»908 и ведущие между собою «вражду»909 и противоборство.910

Такое состояние свойственно совсем не только «чистому понятию», как утверждает формальная логика. «Противоречить» друг другу могут и вещи, и учреждения.911 «Противоречие» может обнаружиться и в материи,912 и в живой душе. Так, «внешнее, чувственное движение» есть «непосредственное существование (Dasein) противоречия»,913 потому что противоречиво само по себе пространство.914 Сама «природа» есть «неразрешенное противоречие»,915 подобно тому как каждый порыв,916 каждое страдание живого существа917 содержит в себе некоторый недостаток, т. е. негативное отношение к самому себе или, что то же, внутреннюю противоречивость.918 Достаточно сказать: «вверху и внизу», «направо и налево», «отец и сын»919 – и предмет обнаружит перед очами диалектическую противоположность и противоборство. «Каждое конечное бытие и мышление есть противоречие» и «нет ничего», в чем бы его не существовало.920 Противоречие есть «корень всякого движения и жизни, всякого самодвижения»;921 оно составляет «самый внутренний, самый объективный момент жизни и духа, через который имеет бытие – субъект, личность и (все) свободное».922

В таком использовании термин «противоречия» не может иметь строгого, формального значения. Два элемента, стоящие в «противоречивом» отношении, суть живые,923 или, как Гегель выражается, «текучие»924 элементы; их «взаимное исключение» есть реальный процесс противоборства, потому, что сами они суть реальности, спекулятивные понятия то в их чистом виде, то облеченные в образ эмпирических вещей, или душевных и духовных состояний. Эти реальности не подлежат ни формальному закону тождества, ни формальному закону противоречия. Они представляют из себя предметы, обстоящие не в категориях формального смысла, а в иных категориях.

Итак, диалектический процесс как таковой содержит не идеально-смысловые противоречия, но реально-смысловые противоположности и различия. Он построен не на контрадикторности, а на «существенной и определенной» дифферентности спекулятивных определений. И важнейшим последствием этой конструкции оказывается примиримость враждебных сторон.

Диалектика не «опровергает» закона противоречия, но лишь ограничивает его компетенцию низшею, рассудочною сферой. Диалектика открывает как бы новую сферу – новый вид познавательных актов, новую страну своеобразных предметов; и в этой сфере нормальный закон противоречия не является конститутивным законом, он не формулирует здесь способа «обстоять», присущего предметам, и, в проекции, порождающего «норму мышления». Здесь царство иных предметов и иных законов: спекулятивных.

Однако такое ограничение компетенции формальных законов отнюдь не означает их полной отмены или «ниспровержения». Они сохраняют свою компетенцию, но она не признается уже универсальною; или, если угодно, они остаются «универсальными» для того, кто не может или не желает подняться духом к спекулятивному мышлению.

Это можно выразить так, что предметы спекулятивной философии не подлежат законам тождества и противоречия; но понятия этих предметов и тезисы этой философии вполне сохраняют свою формальную непротиворечивость. Так, «Бытие» едино и внутренне противоположно; но формальное понятие «внутренне раздвоенного, и все же единого Бытия» тождественно себе и внутренне непротиворечиво. Сто́ит допустить на момент, что essentialia этого понятия совмещают в себе логически-контрадикторные признаки, и обнаружится прямая невозможность мыслить его. Подобно этому, спекулятивное «Понятие» как своего рода созерцаемая реальность совмещает в себе внутреннюю дифферентность с объединенностью, свойственною Всеобщему; но формальные тезисы, придающие «субъекту» (понятию Понятия) «предикаты» внутренней расчлененности и объединенности, конститутивно подчинены закону противоречия. Из двух тезисов «Понятие есть единство расчлененного» и «Понятие не есть единство расчлененного» – оба вместе не могут быть истинными.

Отсюда становится понятным, почему Гегель воспрещал мыслить о спекулятивных Понятиях, и требовал самозабвенного мышления в них и вместе с ними. Мышление, не осуществившее спекулятивного «отрешения» и «слияния», неизбежно остается в отвлечении от мыслимого предмета: оно мыслит не в нем, а о нем, и в этой рассудочной рефлексии не выходит из сферы рассудка и его формальных законов. Для того чтобы узреть смысловые реальности и убедиться в их диалектической природе, необходимо зажить спекулятивным Понятием и предоставить свои душевные силы во власть самозаконного процесса. Только адекватное созерцание диалектического процесса открывает познанию возможность выйти из рассудочной сферы и «убедиться» в том, что компетенция формально-логических законов ограничена. Непримиримость контрадикторных признаков бессильна опровергнуть примиримость противоположных спекулятивных определений, восставших из недр единого Понятия; и обратно.

Это значит, что всякий диалектический разрыв, по существу своему, исцелим. Мало того, именно исцеление его составляет ту высшую задачу, во имя которой разрыв состоялся и от разрешения которой он получает смысл и значение.

Расхождение спекулятивного Понятия на противоположные стороны составляет лишь первый, собственно диалектический, этап всего процесса. Оно являет лишь негативную, но еще не позитивную сторону разумности.925 Без первой невозможна и последняя; но без последней первая лишена своего истинного смысла.

Дело в том, что разошедшиеся стороны не могут оставаться в состоянии взаимного отрицания и вражды. Если бы каждая диалектическая двоица сохраняла свое расщепление, то спекулятивная сфера подчинилась бы целиком эмпирическому закону абстрактности и дискретности; тогда оказалось бы, что хаос царит и в пределах Понятия, элементы которого пребывают в состоянии разобщенного множества. А это означало бы полную гибель, или, вернее, изначальное небытие спекулятивного предмета.

Поэтому диалектическое «противоречие» не только может примириться, но не может не воссоединиться. Оно каждый раз и неизбежно восстановляет свое единство.

Это воссоединение происходит так, что каждая из сторон «отрицает свое отрицание», направленное на противоположную сторону, и это дает ей возможность направить свое отрицание на себя, как на отрицающую. «Отринутое отрицание» не дает, однако, пустоты, или чистого, безрезультатного отсутствия:926 «негация негации» порождает новый синтез, позитивный, творческий итог или «результат».927 Поэтому Гегель и называет эту вторую «негацию» «совершенной», «конкретной», «бесконечной», или «абсолютной» негацией.928 Она совершенна потому, что приводит Понятие в высшее, совершенное состояние: «спекулятивное» состоит именно в том, чтобы постигать «противоположное в его единстве, или позитивное в негативном».929 Она конкретна потому, что именно через неё возникает «конкретизация», т. е. сращение противоположных сторон, стоявших доселе во вражде и в отвлечении. Она бесконечна потому, что она возвращает Понятие через воссоединение к нему самому: Понятие, освобожденное от внутреннего раскола, вновь находит себя, утверждает себя и притом утверждает себя утвердившимся именно через преодоление угасшего внутреннего раздора. Наконец, она абсолютна потому, что восстанавливает абсолютный строй и порядок, тот строй, при котором реальность едина и единственна, так, что её единственность определяет закон её внутреннего единства, а внутреннее единство питает и поддерживает её свободу от всякого инобытия, т. е. её единственность.

Отрицание отрицания, приводящее и к отрицанию самого отрицающего как такового могло бы повести к чистому «ничто» лишь в том случае, если бы оно имело рассудочный, формальный характер. Категоричность и целостность рассудочного «нет» придало бы ему, как всегда, опустошающий и разрушительный характер, потому что рассудок всегда стоит перед дилеммой, перед граненым противопоставлением негибким, неподвижным, мертвящим, повинующимся закону тождества. Но спекулятивное «отрицание отрицания» имеет другую природу – живую, творческую, созидающую.

Строго говоря, его не следовало бы даже называть «отрицанием», ибо этот термин скрывает за собою обычное рассудочное содержание, сроднившееся с формальным противоречием. Спекулятивное же «отрицание» следует понимать, отправляясь от идеи «реальной противоположности». Это «отрицание» есть по существу своему живое, творческое неприятие, вовлекающее предмет, именно в силу этого, в живое, творческое приятие неприемлемого. Творческое отвержение, само по себе, есть живое отношение отвергающего к отвергаемому. Это отношение, сколь бы ни был интенсивен его негативный уклон, заставляет принять отвергаемое, хотя бы для того только, чтобы его отвергнуть: потому что творческое отвержение всегда будет по существу предметным, т. е. содержательно определенным подлинною природою отвергаемого. Такое неприятие есть всегда проявление предметного отбора: отвергаемое отвергается именно потому, что его объективное содержание было принято и оказалось неприемлемым.

Так, творческое неприятие, даже самое последовательное и непреклонное по форме, есть, по существу, разновидность приятия.

Однако спекулятивное «отрицание» совсем не имеет такого, чисто негативного характера. Как первое, несовершенное «отрицание», так и второе, совершенное, отрицают не в порядке целостного и безусловного упразднения или уничтожения, но в порядке ограничения и восполнения. То, что ими отрицается, есть не само мысленное содержание, но лишь его чрезмерное притязание на исключительность.

Так, Понятие «раздваивается» потому, что из глубины его возникает новое, скрытое доселе, содержание, которое обособляется и отрицает притязание первого на завершенность и исключительность. Взаимность этого «отрицания» заостряет первоначально вражду и неприятие; но именно в этой взаимности отвержения укрыта неизбежность взаимного примирения, потому что глубокое, субстанциальное единство Всеобщности не может поддаться безнадежному разрыву. Второе «отрицание» отвергает, в свою очередь, не враждующие между собою мысленные содержания, но лишь чрезмерные притязания каждой из сторон на исключительность и самобытность. И в результате этого обнаруживается уже не только приятие ради отвержения, но самое отвержение осмысливается как условие и орудие истинного, спекулятивного приятия.

Понятно, что в этом таинственном, спекулятивном процессе взаимного приятия, составляющем самую глубокую сущность всей диалектики и вообще всей философии Гегеля, – ни одна из сторон не погибает и не исчезает бесследно. Нет; между ними возникает некий спекулятивный симбиоз, в котором каждая, отказавшись от вражды и отринув свою самостоятельность, сохраняется сама и соблюдает все богатство своего содержания. Погибает только её неправомерное посягательство на полную самобытность и исключительность, а, вместе с тем, исчезает и самостоятельность её содержания и обособленность её позиции.

Гегель выражает это так, что в диалектическом процессе каждое определение сохраняется «в меру своей истинности»;930 это особливое состояние он выражает термином «aufheben».931 Этот термин передает сразу и негативный, и позитивный характер данного состояния. С одной стороны, определение «снимается», т. е. отрицается, упраздняется в своей непомерной претензии; с другой стороны, оно «подъемлется», т. е. не только не утрачивается (как все, что «поднято» и «унесено с собою»), но возводится в сохранности на высшую ступень бытия. То, что таким образом «подъято», оказывается сразу «отринутым и сохраненным»;932 «исчезнувшее» соблюдается;933 оно переживает934 свое «подъятие» и осуществляет собою некое «удержанное исчезновение».935 Правда, оно утрачивает свою самостоятельность и в качестве «подъятого» оказывается лишь «моментом»936 нового, позитивного и реального единства.937 Но сохранение и восхождение гарантировано в этом процессе каждому определению, сложившемуся в движении Понятия.

Именно поэтому диалектический процесс оказывается прогрессивным развитием и восхождением. Возможность сохранить каждое новое определение и включить его в общий прогрессивно нарастающий итог лежит в основании всей диалектики и обнаруживает её основную закономерность. Иными словами, эта возможность есть имманентная Понятию необходимость спекулятивного возрастания. Отказываясь от изолированного самоутверждения, стороны обнаруживают и подтверждают свою покорность высшему закону понятия и, соблюдая себя, творят новое, высшее состояние Всеобщности. Диалектический разрыв заканчивается каждый раз достижением своей цели – спекулятивным сращением разошедшихся сторон, в котором обе стороны сохраняются и продолжают свою творческую жизнь.

Вот почему Гегель описывает диалектический процесс как осуществление или «реализацию Понятия».938 Спекулятивное Понятие, конечно, всегда реально как таковое: оно есть сама реальность,939 сама субстанциальная стихия бытия. Но реальность его состоит в самобытном, объективном обстоянии спекулятивного мыслеопределения; а этих мысленных определений в Понятии может быть больше и меньше. Поэтому Понятие будет иметь тем более «реальности», чем более мысленных определений в нем раскрыто и утверждено; или, что то же, чем далее оно продвинулось в диалектическом процессе самоосуществления. Каждое распадение увенчивается новым синтезом и новое распадение отнюдь не возвращает Понятия к старой непримиренности. Синтез, достигнутый после «противоречия», настолько целен, настолько внутренно спаян и содержательно един, что возобновление диалектического процесса бессильно расторгнуть его на прежние элементы и вернуть его к старому.940 Процесс реализации не знает задержек, возвратов, обратного движения или повторения. Правда, Понятие, до самого конца, не удовлетворяется никаким наступившим примирением, никаким относительным, неисчерпывающим достижением: оно все снова и снова «портит себе ограниченное удовлетворение»941 и снова предается «бесконечному разделению на единичность»,942 увлекаемое «беспокойством» спекулятивного самодвижения.943 Но природа спекулятивного синтеза такова, что этот процесс неутомимого распада порождает все новые и все высшие состояния, сохраняя все ранние ступени в позднейших осуществлениях и достижениях. Понятие, неустанно раздирая ризы своего бытия, не только не изживает самую основу ткани, но впервые создает её в обновленной крепости и в невиданном богатстве.

Теперь уже вполне очевидно, что прогрессивная природа диалектики, составляющая самую сущность всей философии Гегеля, определяется условностью её противоречий и безусловностью её конкретного синтезирования. Там, где субъективный рассудок настаивает на безусловных противоречиях формальной логики, предмет открывает условные, т. е. примиримые противоположности спекулятивных определений. И, обратно, там, где рассудок владеет условным, механическим синтезом признаков, разум открывает безусловный, нерасторжимый, конкретный синтез враждовавших содержаний. И именно в этом вся сущность диалектики: единство и победность её процесса покоятся именно на том, что противоречия её не контрадикторны, а примирения её нерасторжимы. Это и гарантирует каждому разрыву возможность исцеления и каждому исцелению невозможность впасть в старый разрыв.

Именно благодаря этому Понятие в своем едином движении непрестанно богатеет спекулятивными определениями. Каждое диалектическое звено являет оку как бы недостаточно определенную всеобщность, разделяющуюся на свои обособления и восходящую к новой, более богатой определенности. И в то же время весь процесс в целом являет единую Всеобщность, добывающую себе через страдания в диалектических разрывах весь ряд включаемых единичных определений. Каждый данный этап диалектики обнаруживает эту работу единой, всепроникающей Всеобщности: более раннее определение движет изнутри процесс распада и воссоединения и утверждает себя в новом синтезе, но только в «объективированном» виде.944 Каждое диалектическое звено есть акт единого, всеобщего Понятия, и каждый новый драматический эпизод заключается новым, конкретным синтезом, закрепляющим все добытое и открывающим Понятию новый неразложимый уровень самоопределения.

Конкретность спекулятивного синтеза лежит в основании всей жизни Понятия – его развития, его судьбы и его победы. В чем же природа этой высшей «конкретности»?