Мораль естьистина абстрактного права,т. е. высшая, более свободная и более конкретная ступень в рядуправых состояний воли.

Мораль естьвысшаяступень потому, что воля человека вступает на её уровень, лишь пройдя через посредство «абстрактного права» и преодолев его определения. Моральное состояние воли в отличие от абстрактно-правового уже не примитивно: воля испытала встречу свещью(собственность) и счужою овеществленною волею(договор) и осуществила в этой «вещной» обращенности свой внутренний раскол до конца (преступление). Она утвердила свое тождество с вещью и оторвалась от неё; она установила свою общность с волею другого собственника и укрепила себя его согласием; она изведала уклон к неправде и неправому деянию, и убедилась, чтоправо есть ненарушимый, неписанный закон, скрывающийся в её собственной глубине.Опосредствованная всеми этими усилиями и страданиями, преодолев горечь первого, абстрактного и внешнего самоопределения, – воля вступает вморальноесостояние.

Мораль естьболее свободнаяступень потому, что воля человека, вступив на её уровень, направлена уже не к внешнему, не к вещи и овеществленному бытию, но квнутреннему.В моральном состоянии воля обращаетсяк себе;она «рефлектирована в себя»2762и ищет тождества уже не с вещью, а с собою.2763Она по-прежнему остаетсясамоопределением;но определяет себя уже не через посредство внешнего инобытия; объектом её являетсяона сама:она есть «бесконечное» или центростремительное творчество и знает сама об этом (für sich). Поскольку воля оказывается уже не просто «абстрактным лицом», т. е. «внешне ограниченною бесконечностью»,2764носубъектом,2765т. е. внутренне-творящею бесконечностью духа. Воля свободна потому, что освободила себявовнешнем инобытии и тем самымотвнешнего инобытия. Она научилась тому, чтоправый законне чужд ей, ибо формулирует её собственную,обычнуюдля неё, свободную природу – её собственныйдуховный нрав;она научилась благодаря этомуискать в самой себе источник своей правоты и самостоятельно творить свой правый status.

Она стала свободнее потому, чтовозросла её самодеятельность и углубилось её самосознание.

Мораль естьболее конкретнаяступень потому, что воля человека, находясь на её уровне, располагаетболее богатым содержаниеми живетв более тесномединении или «сращении» с собою. Все содержание, добытое волею в её «абстрактной правоте», не исчезает, но сохраняется на моральном уровне: усилия и страдания личной души в процессе её самоотождествления с вещью и в её встрече с решающим законом, говорят ей о том, что сфера её свободы расширилась новыми определениями и состояниями, и что теперь ей необходимозалечить свой внутренний разрыв.«Особенная» воля отвлекается от внешнего тяготения и, приняв идеювнутреннегосамоопределения, ищетконкретного тождествас вечно правыми и вечно свободными, глубокими корнями всеобщей воли. Моральная воля не теряет отношения к вещественной природе и другим людям; она сохраняет также возможность падения и способность быть виновною; но творчество её сосредоточено на том, чтобы выработать себевнутреннее совершенство –состояниеправое, свободное и целостноконкретное.

Отсюда ясно, чтосовершенствоесть лишьискомоев морали и что термин «моральная воля» выражает не одобрение или положительную оценку (в противоположность дурному, имморальному состоянию), но обозначаетособую структуру человеческой души,особый способ жить, действовать и относиться, характерный для воли в её не до конца свободном состоянии. «Моральность» естьдуховно необходимаяступень человеческой жизни, и поскольку она естьправоесостояние воли, илиправо;2766именно поэтому Гегель рассматривает «мораль» как вид «права»: в спекулятивном росте воли моральное состояние есть status bene fundatus. Однако это не значит, что «моральность» есть самое высокое и свободное состояние воли; напротив, анализ её покажет её несовершенство, её пределы и её несостоятельность. В устах Гегеля «моральность» не только не есть синоним «добродетели» и не только не выражает одобрения, но, наоборот, является нередко отвергающей и отрицающей характеристикой души. Подобно всем переходным и не высшим ступеням, «моральное» состояние духа есть одновременно «правое» и «неправое», «свободное» и «несвободное», допускаемое и отвергаемое состояние. И может быть, никто не вскрывал слабых сторон морали с таким гневом и с такою беспощадностью, как Гегель.

Сущность морального состояния определяется его возникновением. «Особенная» воля, заблудившаяся в своем абстрактном самоопределении («неправда»), внемлет взывающему голосу своей разумной глубины и постигает, что «правое само по себе»ненарушимо и всеобщеи что его следует найтиво внутреннем, субъективномсамоопределении. Моральное состояние воли определяется какискание: особенная воля ищет ненарушимого и всеобщего добра.

Однако именно потому, что она егоищет,она его еще не знает и не владеет им. Моральная воля знаетверный путь – самодеятельностьи движется поверному направлению – центростремительно.Но она не ведаетосновной тайны своего бытия:она не знает, чтодобро есть её собственная, имманентная ей, всеобщая сущность воли.В глубине, сокровенно, сама по себе (an sich), – «особенная» волятождественнасо всеобщим,2767божественным огнем своей природы; но онане знаетего:для неё(für sich) этого тождества не существует. И этим определяется сущность и судьба моральной души.

Зная о том, что добро можно найтилишь самодеятельно,субъективная душа утверждает в морали своеправо на полноеицелостное самоопределение:воля признает (anerkennt) только то, и самаестьтолько то, чтоею принято,2768что она утверждает как «свое собственное», в чем она не видит ограничения для своей бесконечности.2769В этом «моральная свобода» воли: каждое состояние, каждое определение свое она признаетсвоимлишь постольку, поскольку она о нем знала и его желала.2770Поэтому она ищет добра, как чего-то внутренне ею самою признанного и утвержденного: она имеет право сделать добро предметом своегознанияи своеговоления.

И в то же время онане видитсвоего глубокого, сокровенного тождества с ним. Добро является для неё некиминобытием,от которого она оторвана и которое ей противостоит. Моральная воля полагает себянев тождестве с добром, но вотношениик нему.2771Она сама оторвана от него, противопоставлена ему и ограничена2772этим противопоставлением. Это означает, что она абстрактна и формальна,2773ибо отвлечена от абсолютно реальных и содержательных корней своей жизни.

Так обнаруживается и в морали этот основной раскол воли на глубокую «всеобщность» и поверхностную «особенность».Особенная воляесть сам «моральныйсубъект» или специфически «моральная» воля; она образует сторону явления или существования (Existenz,2774Dasein2775) и облекает собою субстанциальную2776всеобщую волю.2777Моральная субъективность есть видимый способ жизни, принятый на себя «свободою», или, что то же, «по себе сущею волею»,2778а волевая субстанция, облекшаяся в «морального субъекта», получает через этодействительностьи естьидея.2779Однако особенная воля, не зная об этом, живет и действует так, как если бы она была самостоятельна; она сознает только свою поверхностную субъективную свободу, дорожит ею и остается конечною, единичною и ограниченною.

Именно в качествеконечнойиограниченнойморальная воля видит свое несовершенство ипострояетсовершенное, ненарушимое и всеобщее добро как «высшее», какподлежащееосуществлению, требуемое –должное.2780В лучшем случае онасознает его,2781но не утверждает себяв нем,а егов себе.И вот на почве этого неведения, этой спекулятивной слепоты слагается своеобразное моральное мировоззрение, которое не раз характеризуется Гегелем в его основах.

Моральный субъект как субъект есть существодействующееи притомсамоопределяющее себя к действию. Это самоопределение состоит в том, что субъективная воля сознательно сообщает себе известноесодержаниеи затем стремится своимдействиемпревратить его в «объективность», т. е. придать ему непосредственное существование; содержание, живущее в субъективной воле и затем осуществляемое ею в мире, есть еёцель.2782

Оставаясь единичною, конечною и ограниченною волею, она противостоит сразу: во-первых, внешнему миру вещей и людей, в котором она осуществляет свои цели; и, во-вторых, внутренно предносящейся идее добра, осуществление которой она вменяет себев долг.Моральная воля ставит перед собой задачу: найти такоесодержаниеи такуюцель,которые обладали быдействительною доброкачественностьюи могли бы быть признанывсеобщеобязательными.Эта цель должна указать воле единое, объективно верное и всеобще-значащеенаправление,или, подходя к моральному состоянию изнутри, – единое всеобще-значащеепобуждение,единый всегда верныймотивдействования.

Все единичные положения и состояния человека различны, своеобразны и неповторяемы. Единственно, что имеется налицовсегдаиво всех случаях, это самое отношениедействующей воли к верховному добру, т. е. её обязанность, еёсвязанность долгом.Человеческая воля во всех жизненных положениях остается перед лицом добраобязанноюволею и притом независимо от своих индивидуальных намерений, особенностей и влечений. Добро естьдолжноедля всякого разумного существа как такового (категорический императив); человек, ищущийдобра,ищет должного, и, можно сказать, что тот, кто нашел объективно верный предмет,само добро,нашел свойдолг. Долг есть необходимая и чистая форма добра в его отношении к человеческой воле;все побуждения и мотивы имеют эмпирическую, случайную, преходящую и чувственную природу; долг есть единственное побуждение, имеющеене чувственный, но формальный, необходимый, и не эмпирический,ноумопостигаемыйхарактер. Поэтому воля к добру, или правая воля, естьволя к долгу;единая правая цель есть осуществление долга; единый правый мотив естьуважение к долгу.Долг есть единственный и необходимый закон морали, и потому моральная воля определяет себя к тому, чтобы творитьдолг ради долга.Именно таково было классическое обоснование морали, данное Кантом.2783

На этой основе и слагается моральное мировоззрение.2784

Моральная душа, определяя себя долгом и обнаруживая тем свою разумность, встречает в самой себе сопротивление, исходящее от чувственных побуждений и влечений во всем их множестве и разнообразии; в ней обнаруживается несогласованность и противоположность.2785Разумная воля не поддается, однако, этим влечениям и утверждаетсвойзакон (автономия), стремясь ограничить и подчинить себе чувственность.2786Она стремится бытьсвободнойичистойволей, не скованной и не смешанной с эмпирическими содержаниями.2787Но для этого ей необходимо побороть их, свести их множество к единому мотиву и закону и тем создать в своих пределах гармонию и цельность.

Моральное мировоззрение есть воззрение существа,признающего долг и отыскивающего духовную гармонию,или, что то же,конкретность духовной жизни.

Моральная душа стремится, во-первых, к гармонии между чистою волею, верною долгу, и иррациональными, чувственными влечениями души. Именно к этому направлена еёдеятельность,2788принимающая форму непрестанной борьбы. Едва покоренные и приведенные к молчанию, чувственные влечения вновь поднимают голову и героические усилия чистой воли бессильны их искоренить. Как бы ни цельна была победа долга, моральное сознание видит себя по-прежнему нецельным и преисполняется чувством собственного несовершенства. Суровое самопринуждение и вынужденная покорность не дают расцвести духовной гармонии.

Это затруднение осложняется тем, что многосторонность эмпирических положений ставит перед моральным сознанием целый ряд различных по содержанию, но категорически зовущих и требующих обязанностей или «долгов», которые должны быть сведены, как в принципе, так и в осуществлении, к единому цельному, священному долгу.2789И вот моральное сознание, зная, что доброненарушимо и цельно,и в то же время видя его в себе нарушаемым и нецельным,постулируетбытие другого, совершенного сознания, т. е. высшего существа, в действиях которого чувственность примирена с долгом и особенная воля – со всеобщей.2790Сила этого божественного совершенства гарантирует человеку осуществимость долга, торжество чистой воли и достижимость свободы и духовной гармонии.2791Она упрочивает в нем веру в разум и разумность долга, веру в то, что человекможетсовершить то, что ондолженсовершить; этим она придает долгу его истинное, незыблемое значение.2792

Моральное сознание стремится, во-вторых, к гармонии между деятельностью чистой воли и еёрезультатами.Эти результаты должны стоять вдействительномисправедливомсоответствии с творческими усилиями моральной души. С одной стороны, внешний мир, слагающийся по своим самостоятельным и объективным законам («законам природы»),2793не должен подвергать искажению и бесплодности всякое завоевание чистой воли. Отсюда возникаетпостулатгармонической согласованности между «царством природы» и «царством моральной свободы».2794С другой стороны, усилия моральной души, повышающие её совершенство, должны давать ей соответствующееудовлетворение:чем выше «добродетель» души, тем более она достойна счастья.2795Отсюдапостулатвысшей справедливости в мире и воздаяние каждому по его делам.2796

Все эти постулаты объединяются в одном: допускается бытиеБожества,т. е. абсолютного, морально совершенного существа, мудро устрояющего мир и пекущегося о справедливости и о заслуженном счастии людей. Этому существу противостоит множество людей, ограниченных и конечныхноуменальных духов,несовершенных, борющихся и алчущих гармонии душ, подчиненных долгу и подверженных, с эмпирической стороны, внешнему и внутреннему закону природы. Их творчество имеет свой предел и свою судьбу в двойственном составе их существа: с одной стороны, им дана чистая воля и открыт закон долженствования; с другой стороны, им дана чувственная природа и недоступна полнота совершенства. Поэтомудоброкак целостное, гармоническое и совершенное состояние остается для человекарегулятивной идеей,бесконечно разрешаемым и все еще неразрешенным заданием.2797

Таково «моральное мировоззрение». Гегель усматривает в нем «целое гнездо бессмысленных противоречий»2798и подвергает его жестокой и последовательной, хотя не всегда беспристрастной критике.

Моральное мировоззрение, во-первых,внутренне противоречиво;во-вторых,бессодержательно;в-третьих,ошибочно в самых истоках и корнях своих.Оно не только не раскрывает сущности добра и не ведет к совершенству, но прямо и во всех отношениях противоречит истинной добродетели и нравственности: «moralitas omnibus numeris absoluta virtuti repugnat».2799

Итак, во-первых, моральное мировоззрениевнутренне противоречиво,и притом не в смысле истинной, диалектической «противоречивости», вырастающей имманентно и восходящей к конкретному синтезу, но в смыследурной путаницы,приводящей душу к беспомощному метанию2800и бесплодным деморализующим ухищрениям. При этом, моральное сознаниезнаето своих противоречиях, силится ихзатушеватьи тем доказывает, что оно само не относится серьезно к своим утверждениям.2801

Так, прежде всего, противоречиво учение морали одолге и чувственности.С одной стороны, моральная душаисключаетчувственные цели и влечения настолько, что отвергает устами Канта даже альтруистические побуждения как неверные; с другой стороны, она добиваетсягармониимежду долгом и чувственностью.2802Она стремитсядействовать в эмпирическоммире и выбрасывает всякое эмпирическое содержание, остающееся необходимым внутренним (склонность, влечение) и внешним (органы тела) средством для эмпирического действия во имя идеала.2803Мораль имеет дело с единичною,эмпирическою душоюи действия этой души возможнытолькопри вовлечении,2804мало того, притворческом напряжении иррациональных сторон её.Поэтому «чистая воля» не может ни принять, ни отвергнуть чувственные влечения и остается в состоянии колеблющейся борьбы с собою и с ними.

Именноборьба с чувственностью2805составляетсущностьморали. Но это значит, что состояниегармонии,если бы оно осуществилось, положило быконец моральному подвигу,преодолевающему чувственность: оказалось бы, что преодолеватьнечего,что моральные усилия, победы и заслуги более не нужны.2806Поэтому, если моральное сознание последовательно, оно должно признать, что посвящает свои силыупразднению морали,преодолению её.2807Там, где кончается борьба с «чувственностью», морали нечего делать. И вот, испуганное перспективой самоуничтожения, моральное сознание спешит отодвинуть это достижение в эмпирическую бесконечность,2808в «туманную даль», где ничего нельзя различить с точностью,2809в абсолютно недостижимую потусторонность.2810Однако этим мораль утверждает себя как неполноту, несовершенство, недостижение: она оказывается «промежуточным состоянием незавершенности» восходящим к завершению.2811Это восхождение выражается в постепенном ослаблении моральной борьбы, в постепенном исчезновении «подвигов» чистой воли2812– чемболее совершеннадуша, темменееонаморальна.Таковы её первые, основные противоречия.

Они связаны, далее, со множеством других затруднений. Та постепенность, с которою мораль уступает свое место «не-морали», предполагает дробимость, количественную и качественную делимость осуществляемой добродетели; однако такое предположение неприемлемо для морали, признающей неэмпиричность и строгое единство «морального качества»: долг какединственныймотив и верность ему какединственнуюдоблесть.2813Но если так, если добродетель действительно едина и абсолютна, то в душе человека онаилиимеется налицо,илиотсутствует; tertium non datur. И моральная душа характеризуется именноотсутствиемдобродетели: мораль есть борьба, т. е. состояниедисгармонии,расхождения между сознанием долга и его осуществлением;2814мораль естьпорывк идеалу, как чему-то недостигнутому, и потому добро остается недействительною выдумкою:2815это «разумная идея», превращенная в простое задание2816и «сплошь отсутствующая» в действительности.2817Моральной действительности нет.2818Но в таком случае, если сущность морали в её неосуществленности, если она естьне более,чемдалекий идеал,то в чем же та «достойность» и «заслуженность» моральной души, о которой она взывает сама, требуя себе «справедливого» счастья?2819Как смеет человек роптать на то, что «в этом мире добродетель остается без награды», если он самнедобродетелен и никакой награды не заслужил?2820Он требует и «постулирует», не имея заслуг. Но это значит, что он рассчитывает на «милость», т. е. на произвольное снисхождение другого существа.2821Зачем же он, втайне уповая на «милость не по заслугам», выставляет на вид свою мнимую добродетель? Зачем же он говорит о несправедливом устройстве мира, если онпо справедливостине заслужил «счастья»? Может быть, он просто завидует счастливым и хлопочет о себе и о своих друзьях?2822

Здесь обнаруживается, чтоцельюморального человека является не столько добродетель, сколькосчастье:ибо «добродетель, лишенная счастья», представляется ему неприемлемой, а «счастье не по заслугам» кажется ему желанным.2823Он требует даже особых гарантий того, что счастье его не минует, хотя бы в «будущей» жизни. Правда, моральное сознание склоняется к тому, что лучшей «наградой» ему будет «чувство исполненного долга»; но тогда зачем же оно взывает о бо́льшем и о несправедливости миропорядка? Если награда скрыта всамомморально верномдеянии,то откуда же безрадостность долга?2824А если верность долгурадостнасама по себе, то почему же неосуществима гармония между «разумом» и «счастьем»?2825Но если она осуществима, то зачем жалобы и далекие «постулаты»? Может быть, моральный человек, отказавшись от эмпирического и чувственного счастья, ищет теперь возмещения своего ущерба? Пусть же он поймет, что он сам втайне мечтает освободиться от «морали» и что идеал его в том, чтобы сделать моральную деятельность излишней и упраздненной.2826

Моральная душа влечется к счастью потому, что исполнение долга по частям, если даже называть его исполнением долга, не может дать полного удовлетворения, а «Долг» как единое, великое целое невыполним: это было бы темосуществлением идеала,которое с самого начала признано невозможным. Но если в самом деле осуществление идеала отодвинуто в бесконечность2827иДолг не исполним,то зачем же мораль призывает верить в разумность иисполнимостьдолга? Кант говорит: «Тыможешь,потому что тыдолжен»; он полагает, что источник долга – разум, а разум перестал бы быть разумом, если бы он предписал что-нибудь невыполнимое. Однако, строго говоря, Кант должен был бы сказать обратное: «Ты не можешь именно потому, что ты должен».2828Часть долга – не долг, а больше, чем «часть долга», человеку совершить не дано. Поэтому «долг» всегда остается «только долгом»:2829это знак того, что человекне сделалнадлежащего ине можетисполнить все до конца.

Что имеет в виду человек, говорящий о долге? Он представляет себе некоторый предмет или содержание, которое существуеттольков мысли и воображении.2830Это содержание есть самодобро,т. е. самое абсолютное и реальное2831из всего, что только имеет бытие. И вот эту-то абсолютную реальность мораль превращает в нереальную2832и нереализуемую «идею». Добро присутствует в моральной душе, ибо человек имеет «сознание идеала», но добронеприсутствует в моральной душе, ибо субъективная воля оторвана от всеобщей. Добро идоступночеловеку, ине доступноему;2833сознаниедолга возносит душу за всякие пределы, и в то же время как сознаниедолгаоно ставит ему непреступаемую границу.2834Долг формулирует задачу, которая всегда останется задачей,2835а ученый моралист,знаяэто, призывает кверев исполнимость долга...

Естественно, что все эти противоречия вызывают сомнение в долге, в его разумности и его абсолютном значении: ибо в чем же смыслнеразрешимой задачи,в разрешимость которойвсе-таки лучше верить?Разумность долга сама нуждается в обосновании. Это обоснование состоит в том, что морально-должное осуществляется Божеством. Однакосвятостьдолга не может упрочиться от этой ссылки: во-первых, долг свят сам по себе, иначе он не долг; во-вторых, если святость Божества определяется его верностью долгу, то значение долга не может покоиться на святости Божества. Религиозное обоснование долга повергает моральную душу в ложный круг и лишает её автономного самоопределения.2836Точно так жеосуществимостьдолга не может быть доказана ссылкою на Божество: то, что осуществимо для Бога, может оказаться неосуществимым для человека.2837Наконец, то, что осуществляет Божество, есть именно не моральность со всеми её колебаниями и усилиями, но целостная гармония,2838недостижимость которой для человека мораль продолжает исповедовать ипослесвоей ссылки на Божество.2839

Если душа человека действительно добродетельна, то, увидев все эти противоречия морали, она сразу поймет, что вступила на ложный путь, и, оставив его, замкнется в себя: её чистая совесть будет не в состоянии вынести такое мировоззрение. Она начнет действовать в простоте, с непосредственной добросовестностью и будет права.2840Но если она при этом не захочет сознаться в противоречивости и недоброкачественности оставленного мировоззрения и будет поддерживать его «для других», то её жизненный путь останется лицемерным.2841

Такова противоречивость морального мировоззрения.

Однако моральное учение не только запутывает человека в противоречиях; оно обманывает его ожидания, обещая ему твердое и определенное руководство на пути к добру и оставляя его переднеопределенностью и пустотою.

Мораль естьрассудочноеучение о добре и добродетели;2842поэтому она совмещает в себе все недостатки и заблуждения рассудка.2843Это выражается, во-первых, в том, что моралистмыслитдобродетель,не созерцая её,и тем превращает её в абстрактное понятие «добра»; далее, в том, что онотрываетродовую сущность от содержательной единичности и оставляет обе стороны в абсолютномпротивоположении;наконец в том, что он удовлетворяется формальным решением проблемы и не замечает, что злосчастнаяпустотаегоформулниспровергает руководимую им душу в хаос эмпирии и произвола.

Отрыв мысли от созерцанияесть та основа, на которой вырастают рассудочные злоключения морали. Проблему этики невозможно разрешитьниодним интуитивным прозрением, вне мысли,ниодною мыслью без созерцания. С одной стороны, самый предмет этики – добродетельное состояние духа – скрывает в себе начало мысли, ибо добродетель есть состояниеволи,а воля есть творческая сила самосознания и разума;2844с другой стороны,методэтики как таковой естьнаучныйметод и протекает в элементеспекулятивного мышления.Добродетельная воля естьмыслящаяволя, ибо она восходит к истинной всеобщности,2845имыслимаяволя, ибо она есть член спекулятивного ряда. Предоставить обычной, субъективной интуиции – «сердцу», «настроению», «вдохновению» и т. п. разрешать вопрос о том, что «правильно, разумно и прекрасно», значит допустить господство «самых плоских и пустопорожних выдумок и самых вздорных мнений» в важнейших жизненных отношениях.2846Однако если учение о добре не может быть построено вне мысли, то оно невозможно и вне созерцания. Мысль, предоставленная самой себе, не насыщенная живым, творческим воображением, не в силах овладеть содержанием предмета и уходит в сферу бессодержательной абстракции.2847Она, по необходимости, отвлекает голую форму и превращает живую силу добра в мертвую схему, «бесконечную идею» и т. д. Тот, кто стремится к истинному знанию добра, должен понять, чтовесь вопрос этикиесть вопросо содержании,2848а не о форме, и чтосодержаниепознаетсятолько созерцающей мыслью.Философ, исследующий добродетель, должен прежде всего добиться «совершенной адекватности созерцания понятию»,2849и тогда только он будет в состоянии преодолеть те искушения рассудка, с которыми не справился Кант.

Моральное учение в его обычном виде остается рассудочным и превращает добро в отвлеченное понятие. Оно рассматривает «всеобщее» в отрыве от «единичного»2850и «абстрактное» в противопоставлении «конкретному»; и этим оно губит все свое дело. «Всеобщее» оказывается дурною и пустою абстракциею, а «единичное» – дурною, эмпирическою конкретностью. В результате этого живая, творчески целостная ткань добродетельного духа разрывается2851на изолированные и противостоящие стороны, и органическая цельность всеобщей и доброй воли превращается в disjecta membra несовершенной и томящейся, личной души. Чистая воля безнадежно противостоит эмпирической чувственности;2852абстрактный закон – желанному содержанию;2853единство отвлеченного добра – множеству единичных поступков и субъектов,2854нереальный долг – реальной жизни человека.2855Жизнь души протекает в коллизии между долгом и страстью2856и в комических столкновениях одного долга с другим.2857Рассудок запутывается в противостоящих друг другу абстрактных требованиях и единичных эмпирических казусах и ситуациях. Абсолютный, не признающий компромисса, долг представляет собою ту «всеобщность», котораяне можетстоять в конкретном тождестве с «единичностью» человеческого поступка: живое действие остается в сфере дурной эмпирии, а мертвый долг в сфере праздного, неосуществляющегося идеала.2858Пропасть между ними поневоле заполняется бесконечным блуждающим приближением2859и, следовательно, в сущности говоря, остается незаполненной. Человеческое деяние и идеал остаются разнородными, разнозаконными, противоположными и несоединимыми.

Зрелым плодом этого рассудочного подхода являетсяполная бессодержательностьверховного морального принципа –долга.

Мораль понимает проблему этики как отысканиеединогодля всех жизненных случаевправилаимерила.Но то, что мыслится, какединоев отношении кподчиненномумножеству, будет неизбежно формальной абстракцией:2860оно будетпротивопоставлено всему содержательномуи окажется само по себе свободным от всякого содержания.2861Все моральные поступки различны, новсеимеют нечто общее. Это общее есть самотворящее начало –воля человека и, соответственно, её формальный закон, т. е. еёспособотноситься к добру и мотивировать свое решение. А это и есть долг. Но так как содержание приходит к рассудочной абстракцииизвне,от эмпирической чувственности, то моральная воля видит вовсякомсодержаниичужеродногопришлеца, нарушающего её формальную автономию. Поэтому она отвлекается от всякой «материи».2862

Указать долгу какое-нибудь постоянное содержание, столь же абсолютное, как его форма, значит признать, что долг должен быть желаненне ради долга,2863т. е. не потому, что душа стремится к добродетели, но потому, что человекунравитсятакое-тоэмпирическое содержание.А между тем сущность праведной воли состоит прежде всего в том, что она желает быть добродетельной не ради чего иного,а исключительнопотому, что онажелает добра.

И вот моралист, установив самоценность добродетели, оказывается бессильным наполнить добро каким бы то ни было содержанием: ибовсякоесодержание деградирует в его глазах автономию моральной воли ивсякоесодержание имеет эмпирически чувственный характер. Он обречен на то, чтобы отстаивать «пустое чувство долга».2864А, между тем, душа, возжелавшая «добра, ради добра», ожидает с полным основанием, что моралист укажет ей,чего же именноона желает, как высшей и последней ценности. Она ожидает напрасно: она не услышит от моралиста ничего, кроме «пустой декламации»2865на тему о том, что «добро есть добро», а «долг есть долг».

Понятно, что подобная тавтология2866не может привести к познанию добра. Рассудок моралиста, раз вступив на путь «аналитического единства»,2867на путь абстрактной «индифференции»2868и фиксированных пустых понятий,2869не может произнести ничего, кроме излишних,2870нравственно ложных2871и ничего не говорящих2872тождесловий. Эти тавтологии остаются оторванными от жизни и истины2873и оставляют ищущее сознание перед лицом абстракций и вымыслов, лишенных всякой сущности.2874

Кант пытается выйти из этого круга, устанавливая первую формулу категорического императива: «поступай так, чтобы максима твоего поступка могла быть сделана принципом всеобщего законодательства». Однако здесь-то и обнаруживается его вращение в пустоте. Принципом всеобщего законодательства можно сделать максимувсякогопоступка:2875перед лицомформального долгачеловеческая мысль сохраняет неограниченный произвол в утверждении и отрицании различных содержаний. В самом деле, почему формальный долг не велит обманывать, красть, убивать? Кант полагает, что если обман, кража и убийство сделаются принципами общего поведения ивсеначнут обманывать, красть и убивать, то получится внутреннее противоречие:2876исчезнетдоверие, мирноесожительство людей и наконецсамый род человеческий.Гегеля не убеждает эта ссылка.2877Какому жевнутреннему содержанию формального долгабудет противоречить исчезновение доверия, мира и людей, спрашивает он Канта; откуда человек, возжелавший долга ради долга, узнае́т, что добро состоит в доверии, мире и бытии разумных существ? Одно из двух: или эти содержания должны бытьоткрыто включеныв формальный принцип морали, но тогда он перестанет быть формальным и все учение окажется несостоятельным; или же моралист не должен ссылаться на них, чтобы не получить упрека в недопустимых «подтасовках».2878

Принцип формального долга не предусматривает и не может предусматриватьникакогосодержания; он безразличен2879ко всякой «материи» и может вместить в себя любую.2880Но так как действующая душа есть прежде всеговыбирающаяирешающаядуша, а мораль оставляет её перед эмпирическим множеством возможностей2881без указаний, то она неизбежно обращается к произволу.2882Если это добрая и благородная душа, то она запутывается в беспринципном выборе, впадает в нерешительность и, выбирая под влиянием случая, сознает себя действующей неразумно.2883Если же душа порочная, то она следует своему личному интересу в уверенности, что потом можно будетвсеоправдать долгом и успокоить свою совесть.2884И, действительно, только очень неискусный или необразованный человек затруднится подобрать мнимые основания для своей мнимой правоты.2885

Такова та огромная опасность, которую скрывает в себе моральное учение: оно предлагает надежное убежище самому отвратительному2886лицемерию,2887незаметно растлевающему нравственную жизнь. Своекорыстные люди, прикрываясь праздными декламациями на тему о долге, превозносясь и величаясь в пустом и ложном пафосе,2888могут с успехом симулировать добродетель и оправдывать свою низость моральными доводами.2889Мораль Канта, проистекшая из чистого и возвышенного2890настроения, может легко выродиться у людей в целый ряд мнимых и ложных форм добродетели, начиная от обычного лицемерия, знающего в чем добро, творящего зло и надевающего перед другими личину праведности,2891и кончая «моральным искусством иезуитов»2892с их грубо утонченным «пробабилизмом», подменяющим достоверность вероятностью, а обоснование – произвольной и иллюзорной аргументацией.2893

В противовес этому, следует признать, чтоневозможнопостроить учение одобреидобродетели,не обращаясь ксодержанию.Бессодержательное добро и пустая добродетель суть вредные фантомы.

Но в таком случае перед формальною доктриною морали открываетсядва исхода. Иливносить содержание из эмпирии, более или менее открыто принимая и как бы «вдвигая» его в формальные категории рассудка;илиже отыскать более живые, богатые и конкретные истоки добродетели, по отношению к которым моральная воля окажется лишь несовершенным видоизменением. Кант открыто осуществлял первый исход и не замечал, чтов тайне прибегает и ко второму.В его представлении долг, для того чтобы получить какое-нибудь содержание, должен быть «применен», «приложен» к эмпирическому случаю или действию; а эмпирическое действие, для того чтобы получить моральную квалификацию и оценку, должно быть «подведено», «субсуммировано» под абстрактную идею долга. Понятно, что такое подведение имеет смысл лишь при том условии, если между «формою» и «содержанием» возможноистинное соединение:форма, не теряя своего абсолютного значения, должна предстать в видеосуществленного деяния,а содержание, не теряя своей действительности и жизненной полноты, должно предстать в видеабсолютной ценности.Однако такое соединение для рассудочной морали неосуществимо.

Если бы долг получил образ осуществленного деяния, то все моральное учение оказалось бы опровергнутым, ибо оно покоится на чисто нормативном, чисто формальном, регулятивно-бесконечном понимании долга. Точно так же, если бы осуществленное деяние получило значение абсолютной ценности, то от морального учения не осталось бы ничего, ибо оно покоится на утверждении эмпирически-чувственного, опороченного характера всякого реального человеческого поступка. Но справедливость требует признать, что моралисты не стремятся к такомуадекватному наполнению идеи добра;напротив, они поддерживаютпринципиальную разъединенностьабсолютной формы и эмпирического содержания. Долг остается чистою и пустою нормою; действие человека остается чувственно-эмпирическим, конечным, единичным и несовершенным поступком. Понятно, что в таком случае соединение формальной абстракции с конкретно-эмпирическою единичностью остается эфемерным, и бесплодным. Содержание присоединяется к долгу случайно и гипотетически;2894форма применяется к содержанию как к чему-то внешнему и несущественному. И если бы кто-нибудь попытался выдать эту связь законкретнуюи целостную, он убедился бы в «неправомерности», «противоразумности и безнравственности»2895своей попытки; нельзя простым подведением эмпирической единичности под формально-абстрактное понятие возводить её конечное и условное содержание в сферу абсолютного достижения:2896это значило бы поставить содержание добра в зависимость от личного произвола, ибо каждый «подведет» под понятие долга и провозгласит «идеальным» то содержание, в идеализации которого он заинтересован.

Замечательно, что сам Кант не впадает в подобную деградацию,2897и это объясняется тем, что в его личной душе была таинственная опора, из которой он и почерпал решение для всех конкретных вопросов. Этою опорою была его добрая, полная живого нравственного содержания воля, которая указывала ему, что людям как духовным ноуменальным монадам необходимо жить, доверять друг другу и творить мир на земле. Однако его моральное учениенераскрывает духовного содержания этой абсолютной основы духа; оно говорит лишь о пустой форме, настаивая на том, что всякое содержание дается эмпирически и в сущность добродетели не входит. Поэтому философская позиция Канта должна быть признана раздвоенной и несостоятельной: он сам решает вопрос о добре и злене теми путями,на которыеуказываетдругим в своих основоположениях, и самого существенного онне раскрывает.Ибо самым существенным в этике всегда останется вопрос осодержании добра.

Таковабессодержательностьморального учения.

Естественно, что в основании такой противоречивости и пустоты должны лежатьглубоко ошибочные допущения.И действительно, моральное учение ошибочно в самыхистокахикорняхсвоих.

Основной и первоначальный дефект морали, из которого проистекают все остальные её заблуждения и несчастия, состоит в том, что она развивает точку зренияособенной, субъективной, личной воли человека,ищущей добра, но оторвавшейся от своейистинной, субстанциальнойивсеобщей сущности.Пребывая в этом отрыве, она не может увидеть настоящего положения вещей и принимает доброне за содержательную первореальность, а за формальный конечный идеал.Воля утверждаетсебякак лично-субъективную, а добро как противостоящую ей, отвлеченную норму. К этому и сводятся её основные ошибки.

Во-первых, сущность добраневозможнораскрыть в терминахлично-субъективной воли человека.2898Добро в своем истинном метафизическом значении есть«конечная цель и сила мира»,а совсем не только«наше»,человеческое добро, или «моральный законнашегопрактического разума».2899Гегель решительно восстает против «очеловечения» идеи добра, против чистоантропологическогопонимания этики: человек есть лишь необходимый этапБожия путии поэтому все учение о «человеке» и «человеческом» должно быть возведено накосмологической,т. е.теологическойоснове:2900добро должно быть понято каксамо Божество,а добродетель – какбожественноесостояние человеческого духа.

В противоположность этому мораль превращает добро вчеловеческийидеал, а добродетель – в правильное состояниеединичной человеческой души;этим она низводит этику в пределы человеческого самочувствия и самосознания и превращается сама в идеологию «слишком человеческого». Каждый человек есть для неё замкнутая, изолированная единичность; каждый поступок – единичное, конечное деяние. Весь вопрос о добре и зле сводится к тому,каковбыл мотивданногочеловека вданномслучае и удалось ли ему насладиться чувством исполненного долга. Вся мораль может быть сведена кжеланию индивидуумаисполнить свой долг и к сознанию его, что «долг исполнен».2901Все сводится к личному душевному самочувствию и, в конце концов, оказывается, что для добродетельного человека характерна не скромность2902и не забвение о себе,2903а горделивое самопревознесение2904и услаждение своей мнимой добродетелью.2905Отсюда недалеко и до «черствого самомнения»2906фарисеев,2907до нелюбовного и презрительного осуждения других,2908имевших несчастье не исполнить своего долга, и до лицемерного выдавания себя за целостно-добродетельное существо.2909Такая душа творит свое собственное несчастие: она устанавливает и «закрепляет» те правила и мерила,подкоторыми пытается удержать других, и не замечает, что она сама нашла в нихсвой предел,что она слепнет по отношению к своимсобственнымошибкам, что она живет,непримиренная,изнемогая под бременем своейненавидящей строгости.2910Для такой души есть только один исход: похоронить в своем сердце свою вину и свои страдания, забыть об этой могиле2911и о себе и попытаться вступить в сферу самозабвенной, чистой нравственности.2912

Во-вторых, сущность добра невозможно раскрыть втерминах отвлеченно-нормативной морали,ибо добро есть прежде всегосвобода,а мораль истинной свободы не знает.

Бесспорно, моралист стоит на верном пути, полагая сущность добродетели вавтономии воли.2913Но верный путь не приводит его к верной цели: его автономия не спасает душу от несвободного состояния. Недостаточнознатьсвой закон и не иметь никакой иной связи, кроме самостоятельно установленной2914нормы; необходимо еще, чтобы этот закон был понят, т. е. «по-ят» в своей действительности,2915чтобы он не противостоял субъекту как некое идеальное инобытие,2916чтобы человек виделсебя самогов этом законе,2917а не только сознавал бы его как неосуществленное задание.Закон должен быть верным отражением моей действительности;иначе яне свободенв нем, но подчинен ему. Если «всеобщее» тяготеетнаддушою,2918то оно тяготит душу. Если долг остается «требованием»,2919«объективным»2920идеалом, то он господствует, а душа человека стоитподего господством.2921Тогда душа «подавлена».2922Она раскалывается на господина и «холопа»,2923она принуждает и насилует себя;2924она покоряется2925и повинуется;2926она угнетает себя своим собственным законом.2927И странным образом воображает себя, несмотря на все это, свободною.

Моральная душа есть душа, запутавшаяся в противоречиях, блуждающая в пустоте и утратившая свою основу. Она ищет добра, но не знает, как познать его, она стремится к добродетели и цельности, но остается в расколе; она добивается свободы и создает себе добровольное угнетение.

И тем не менее моральное состояние естьнеобходимый этапв спекулятивном ряду духовного освобождения.

Моральная душа естьсредняя ступеньмежду абстрактным правом и нравственностью. Она выше первого, ибо живет внутренним, центростремительным тяготением и обращена ко всеобщему. Но она ниже нравственной души, ибо не достигает истинной цельности, истинной свободы и истинной всеобщности.

Мораль не может быть отвергнута совсем. Во-первых, потому, что она есть форма жизни, уместная в обычном, банальном сознании, не восходящем к спекулятивному созерцанию. Она сохраняет «свое место и свое значение в сфере конечного, где она поддерживает» абсолютное2928«в противовес ограниченному и утверждает его, как правило, и как существенное в противоположность ничтожному»2929и порочному. Мораль, правда, бессильна подняться кабсолютному единствубесконечного и конечного и утверждает их «относительное тождество»:2930идея добра только «сознается конечною душою»; и тем не менее мораль остается «отражением» абсолютной нравственности,2931и в своем настоящем, благородном значении она является её достойным преддверием.

Во-вторых, мораль не может быть отвергнута совсем, потому что она при своей односторонности и ограниченности развивает ряд определений,органическивходящих в высшее, нравственное состояние. Моральная воля не есть целиком неправая воля, как это могло бы показаться после суровой критики самого Гегеля; напротив, она осуществляет целый ряднеобходимыхи потому«правых»состояний, вне которых невозможна жизнь духа на земле. Все эти правые состояния необходимы потому, что в них и через них воля продолжает утверждать и раскрывать своесамоопределение,т. е. свою свободу. Они необходимы длясвободы волитак, как воздух необходим для жизни человека, и потому воля притязает на их бытие и соблюдение с полным основанием: это еёправа свободы,столь же священные во внутренне моральной сфере, сколь священны были абстрактно-вещные права свободы в сфере внешнеправовой. Ни одно из них не может быть ни утрачено, ни опущено, ни попрано, ибо только целокупность их может породить переход к высшему.

Моральная воля есть, прежде всего,действующаяволя: творческая активность входит в самую волевую сущность её. Но действовать – значит проявляться во внешнем мире (Aeusserung),2932значит выходить из состояния внутренней, самодовлеющей замкнутости и вступать в сферу эмпирического и конечного бытия. В этом смысле состав морального действия имеется налицо и раньше, в пределах права, так что каждое правовое деяние и проявление имеет в себе и моральную сторону, но только в потенциальном, не проявленном для сознания виде. Тот, кто действует, тот «производит изменения» в наличном, данном существовании2933мира; он знается с внешним эмпирическим быванием2934и, следовательно, подвергает себя законам эмпирической случайности-необходимости.2935Поэтому для бесконечной волидействовать –значит повергать себя в состояниеконечности и раздвоения:2936предавать одну сторону своего существа дурным законам конкретного-эмпирического мира и тем принимать на себявину.2937Тот, кто действует, тот приемлет вину и страдание,2938подобно Божеству, приявшему на себя вину и муку миросозидания; и вина морального действия есть, в скрытой сущности вещей, вина не единичного человека, но самой субстанциальной всеобщности.2939Правда, моральная воля еще не знает этого и познае́т это лишь на высшей ступени; но по существу её незнание не меняет ничего и вина следует за ней по пятам. «Невинно» «только бездействие, подобное бытию камня».2940Но и бездействие не дает человеку невинности. Наоборот, тот, кто ищет спасения в пассивности, тот губит себя: ибо он чуждается путей действующего, и страдающего, и не боящегося вины, восходящего к свободе Духа.2941И даже бытие ребенка включает в себя вину.2942

Отсюда вытекаетнеобходимость вины длядобродетельной воли: ибо воля есть сама активность, само действие, а действовать – значит быть виновным.2943Вот почему Гегель высказывает парадоксально звучащее утверждение, что «добродетель исключает невинность».2944

Однако, вступая во внешний мир и вплетая свое творческое воздействие в сложные клубки эмпирических обстоятельств, воля признаётсвоим созданиемлишь то, что она заранее предусматривала и включала в свою цель.2945Воля имеетправо знать2946то, что она делает; она имеет право действовать сознанием и вменять себе в вину лишь то, что входило в еёпредначертание.2947Это означает, что не все последствия человеческого поступка (That) входят в «действие воли» (Handlung), но лишь те, которые порождены её творческою целью, для которых её цель была творящею «душою».2948Все «вторгающееся извне» и «привходящее случайно»2949связано споступкомэмпирическими связями, но не входит в духовный и существенный составдействия;поэтому воля имеет право признать все это чужеродным, не «имманентным» собственной природе действия, совершенного ею.2950При этом необходимо, чтобы сознание действующего не только предвиделовоображениемсвою цель как некое грядущее единичное событие, но чтобы оно отдавало себе отчет в еёвсеобщих свойствахи в еёдуховном значении,чтобы душазналасвое действиемысльюижелала его знанием.2951Тогда только предначертание будетнамерением,2952подлежащим вменению, а действующая воля будет стоять на духовной высоте.

Рядом с необходимостьювиныинамерения,утверждающих «объективную» свободу моральной воли, стоит необходимостьсубъективного удовлетворенияволи, выносимого ею от своего действия.

Моральная воляимеет правоосуществлять ту собственную, особенную цель, которая утверждена её желанием и движет её к действию;2953тогда её действие получает для неё «субъективную ценность» и приковывает к себе её интерес.2954Воля имеет священное право связать свой интерес с тем, что она творит в жизни, так, чтобыдостижение целидавало бы ей удовлетворение.2955Это совсем не означает, что воля имеет право действовать своекорыстно;2956нет, своекорыстие состоит в предпочтении особенного, лично-единичного содержания, перед «объективною», всеобщею, духовно-правою целью, тогда как моральная воля осуществляет именно «ненарушимое и всеобщее» добро. Но воля человека есть прежде всегоединая и цельная страсть духа, ищущая полного удовлетворения своей разумной и благой природе.2957Моральнаяволя есть, согласно этому,субъективнаяжаждадуховногоудовлетворения: это значит, что она стремится кабсолютно правой цели2958и в достижении её видитсвое субъективноеудовлетворение. Намерение её по существу приковано к «разумному», движется им и определяется;2959но это намерение воля признает своим собственным и с ним связывает свой личный интерес. Этоправо субъективной свободы2960впервые выговорено христианством в учении о любви,2961и рассудочная мораль напрасно отказывает в нем человеческой душе, исключая все побуждения личного интереса.2962Когда личный интерес насыщен субстанциальной целью разума,10когда он нашел в нейсебя,тогда онправисвободен,и вопиять о своекорыстии героя может только духовный плебей,2963который судит обо всем по себе.

В таком понимании моральное действие начинает слагаться в некую жизненную цельность, а весь ряд субъективных интересов и действий составляет живого человека.2964

И вот, взятая в целомморальная свободаволи может быть выражена какправо самостоятельно знать добро, личным интересом желать его и личным действием осуществлять его.Это указывает на то, что в самом основании моральной воли и её жизни лежитсвобода совести.

Совестьестьзнание добра.

Отношение человеческой души к добру должно быть именнознающим,т. е. мыслящим,2965и притом спекулятивно мыслящим. Добро есть нечто субстанциальное ивсеобщее;оно естьсущность.Поэтому оно может быть воспринято человеком лишь посредством того органа, который сам существен, субстанциален и всеобщ; таковоразумное мышление.2966

И вот, абсолютным неотъемлемым правом каждой человеческой души является самостоятельное знание добра2967через посредство совести. Это право естьсвобода совести.Каждый человек волен, во-первых, не признавать ничего, кроме того, что он сам, «в себе и из себя» познал как Добро, и, во-вторых, признавать то, что он знает и желает как Добро истинным правом и истинною обязанностью.2968Однако,правли он в своем исповедании, это узнается лишь посодержаниютого, что он выдает за абсолютное добро.2969Субъективное, свободное обретение и исповедание не искажает объективно-сущего добра и не умаляет его значения.2970Исповедание должно бытьистинными потому подлежит критическому рассмотрению, в котором ссылка на «свое убеждение» имеет столь же мало значения,2971сколько ссылка на свое «мнение» перед лицом суда, государства и науки.2972Свобода совести не должна пониматься как «отмена» истинного знания и отвержение абсолютного бытия.

Возникновение истинной совести выходит ужезапределы морали. Ибо истинная совесть раскрываетсодержательную реальность,2973а моральная совесть говорит лишь о долге и не знает абсолютного содержания.2974Совесть морального человека есть знание формальное;2975она не касается непосредственно содержательных глубин всеобщей воли и потому легко ведет к «мнениям и ошибкам».2976Абсолютная самостоятельность предметного знания легко превращается здесь в произвольное и беспредметное усмотрение, в пустую видимость автономии;2977тогдадостоверность ведениявырождается в субъективную уверенность,2978и моральный субъект оказывается абстрактною властью, которая судит и решает, как ей угодно, и по желанию «улетучивает в себе»2979все определения и свойства добра. Эта власть может признать случайно и абсолютное добро, но может сделать своим принципом и свое личное, особенное содержание, поставить его выше всеобщего и приступить к его осуществлению. Формальная, субъективная «совесть» всегда готова обратиться козлу.2980

Именно на этом пути возникают такие «явления мира»,2981как «нечистая совесть»: она знает истинное добро, сравнивает его со своими особенными целями и выбирает именно эти последние,2982если же она пытается оправдать свой выбор, то она обращается к обманам лицемерия2983или к «пробабилизму» иезуитов.2984По такому же скользкому пути ведут учения, утверждающие, что добро вообще непознаваемо2985или что оно не имеет единого абсолютного содержания2986и т. п. Но особенную злокачественность укрывает в себе «ирония» романтиков, провозглашающая верховенство эмпирической личности.2987Последователь «иронического» мировоззрения знает что такое объективная нравственность, но утверждает в противовес ей свой личный произвол;2988он видит в себе владыку, стоящегонадзаконом и предметом,2989и самодовольно наслаждается тщетою своих суетных желаний и проявлений.2990

Такова последняя опасность морального мировоззрения, вырастающая из его истинной глубины.Совестьесть тот акт духа, от которого расходятся пути: один ведет на край зла и пошлости, другой к преодолению морали и исцелению душевного раскола.

Это исцеление ведет свое начало отнового понимания существенности добра,открывающегося для истинного совестного прозрения. Если мораль утверждала, что добро существенно для души в качестве долга, то истинная совесть утверждает, что добро естьреальная сущность духа.Оно есть сущность духа не потому, что только душа, верная долгу, имеет «ценность и достоинство»,2991но потому, что она естьподлинная, глубочайшаяреальность, скрытая в духе отморального сознания,но открытая нравственному сознанию. «Добро есть существо воли в её субстанциальности и всеобщности»; этоесть сама воля в её истинной сущности.2992Добро не идеал, к которому воля должна стремиться, апервореальность,которую она может осознать в себе самой и с которой она можетсознательнослиться так, как онаужесращена и слита с нейбессознательно.Добро есть скрытая в каждом из нас и движущая насвсеобщая воля.В этом Гегель остается всегда близким учению Руссо.

Естественно, что моральное сознание, постигнув эту истину, перестает быть моральным сознанием.