Первое, на что хотелось бы обратить внимание, это тот факт, о котором говорится в Книге Бытия, что «кожаные ризы» были надеты на человека после падения ине являются его природной составляющей73. То, что эмпирическая наука называет «человеческой природой» в библейском и святоотеческом понимании есть уже позднейшая природа, состояние, вошедшее в силу после падения, а не первозданная, подлинная человеческая природа: «Поскольку только жизнь, устроенная по подобию Божественной, поистине подобает человеку и находится в согласии с его природой»74. Следовательно, если современный человек хочет до конца понять природу своего бытия со всеми добрыми и злыми ее сторонами, он должен подняться над своими привычными взглядами и задаться вопросом: действительно ли то, что он считает «природным», столь очевидно? Заметим, что этот вопрос в последние годы поднимался и в области научной антропологии75. И уж во всяком случае, для исследователя библейской и святоотеческой антропологии точное различение богословского и обывательского понимания «природного» существенно необходимо.

Второе, что нам следует уяснить с самого начала, это то, что «кожаные ризы»не следует путать с человеческим телом.Святые Отцы раннего периода76были вынуждены подчеркивать это, противостоя гностическим ересям, умалявшим значение тела77. Неудивительно, чтоОриген, находясь под влиянием ошибочной идеи предсуществования душ, допускал вопрос о том, нельзя ли в библейских «кожаных ризах» видеть человеческое тело78. Чтобы устранить это заблуждение, Отцы Церкви очень твердо79высказывались по этому вопросу, желая не только подчеркнуть положительное значение тела, но и выразить существенное для христианства учение о том, что тело и душа вместе составляют природу человека. «Природой человеческой правильно называть ни душу без тела, ни тело без души, но прекрасное целое, состоящее из сочетания души и тела»80. Эта мысль, как основополагающая в святоотеческой традиции, выражена в ней предельно ясно, так что мы не имеем нужды излишне останавливаться на ее пояснении.

Так что же есть «кожаные ризы»? Святоотеческое учение об этом весьма обширно, но не систематично. Как выражением «по образу Божию» отцы Церкви пользовались для описания первозданной человеческой природы без того, чтобы выстраивать какую-либо систему понятий, так же и идея «кожаных риз» часто и многообразно применялась ими к различным аспектам состояния человеческой природы после падения.

Основное, в чем сходятся многочисленные варианты использования этого выражения, – обозначениесмертности, в которую облекся человек как во вторую природу после падения. СвятительМефодий Олимпийский, например, утверждает, что Бог сшил «ризы кожаные», как бы одевая человека в смертность81. А святительГригорий Нисскийпоясняет, что если до падения человек был наг от покрова мертвых кож, то впоследствии был облечен в них82, и таким образом «смертность, взятая от природы существ неразумных, была Божественным домостроительством наброшена на природу, сотворенную для бессмертия»83.

В этих и многих других, не цитируемых здесь84отрывках примечательно то, что речь идет не о смерти, а о смертности, о новомсостоянии,в котором оказался человек, о «жизни в смерти»85.

Метаморфоза разительна и полностью изменяет положение вещей. Человек больше не имеет в себе жизни как внутренне присущего качества, которым он обладал прежде. В естественно бурлящей в нем теперь жизни больше нет благодати. Жизнь продолжается лишь до тех пор, пока откладывается смерть. Существующей, собственно, оказывается смерть: жизнь перерождается в выживание.

ПреподобныйМаксим Исповедник, вознесшись в созерцание внутренних причин Адамова падения, зрит первозданного человека стремящимся поспешно обладать теми же свойствами, что и Бог (в противоборстве Ему), так чтобы иметь в себе «без Бога, прежде Бога и не по Богу» то, что является исключительно Божиим, а именно – самосущую жизнь. Для этого он отвергает соответствующую своей природе божественную пищу86и избирает, чтобы утвердить независимую жизнь, плод запретного древа, несмотря на то, что был научен, что это плод смерти, то есть непрестанного изменения, мутации и распада. В соответствии с плодом, которому отдано предпочтение, питающаяся им жизнь делается предметом распада, и в человеке открывается источник смерти.

Ведь смерть существует, поясняет преподобный Максим, как распад непрестанно воссоздающегося, и тело, принимая и извергая пищу, непрестанно разлагается естественным образом; и то самое, что, по мнению Адама, составляло жизнь, на деле породило в нем и в нас смерть, питая ее и по сей день. Так всю природу Адам отдал в пищу смерти. И «смерть живет во все последующее время, сделав нас своей пищей, а мы истинно никогда не живем, поскольку всегда через тление пожираемы смертью»87. Вот почему чуть далее преподобный Максим называет «завершение этой жизни не смертью, а избавлением от смерти»88.

Итак, смертность, отсутствие жизни, которое во все времена тонко чувствующими людьми ощущалось как отсутствие смысла, что есть жизнь «влажная и разложившаяся»89, или жизнь «застывшая»90, – представляет собой первый аспект «кожаных риз».

Это принадлежность неразумной природы. Облечение в смертность для человека совпадало с облечением в неразумную природу, с приобщением к жизни бессловесного естества и усвоением с той поры его качеств. СвятительГригорий Нисский, говоря об «одетой на нас уродливой мертвой одежде, составленной из кож бессловесных существ», поясняет: «Слово “кожа” указывает мне на формы естеств бессловесных, в которые мы облеклись, познав страсти». Далее святитель предлагает совсем ясное определение: «Это то, что человек получил в придачу от неразумного естества: половое общение, зачатие, рождение, нечистота, кормление грудью, поглощение и извержение пищи, постепенное взросление, старость, болезни и смерть»91– то есть то, что на современном языке называется биологической жизнью.

Было бы ошибкой думать, что этот текст относится исключительно к телу, и лишь к нему сводит «кожаные ризы». «Половое общение», «рождение», «кормление грудью» и прочие стадии человеческого развития несводимы только к телесной активности; они предполагают и душевные действия, или способности, также облекшиеся в «бессловесную форму» (не случайно не сказано: в «бессловесное тело») и вырождающиеся в инстинкты, теряя присущую им свободу и осмысленность. Весь душевно-телесный организм человека претерпевает в падении некую задержку развития, сжимается и ограничивается «бессловесной формой».

Результат этого «сжатия» – жизнь бессловесная, или жизнь по подобию неразумной природы. Богоподобные качества и способности «того, что по образу», ниспали из своего естественного состояния, из той деятельности и того направления, которые были созвучны их внутреннему смыслу и прирожденной разумности; они исказились, подчинившись неразумной природе и одев человека в ее качества как в ризу бессловесия. Святитель Григорий пишет, что хищники выживают благодаря яростному началу, а плодовитые животные – благодаря любви к наслаждению; трусость спасает слабых, а страх – тех, кто бывает добычей других. Эти и подобные им качества «через взятый от животных способ рождения вошли в сложное человеческое бытие»92. Таким образом, «свойства неразумной природы смешались с человеком»93. Ниже мы рассмотрим подробнее, каким образом человек воспринял свойства неразумной природы, проявляющиеся и действующие в нем как страсти94. Сейчас достаточно отметить, что они являются составляющей «кожаных риз».

Но жизнь, в которую облекли человека «кожаные ризы», – мертва, биологична, неразумна, поскольку в конечном итоге вещественна. Святитель Григорий уподобляет их «скоротечной листве вещественного бытия, из которой мы – когда обнажились от подобающих нам сияющих облачений – сшили себе жалкое покрывало»95. Эта вещественность охватывает весь душевно-телесный состав, не ограничиваясь – подчеркнем еще раз – телом. В том же отрывке «листьями вещественности» названы «наслаждения и слава и преходящие почести и скоротечные радости плоти»96, а в другом месте – «чувственные удовольствия, гнев, чревоугодие, ненасытная жадность и подобное этому»97. Слава, почести, гнев не свойственны телу. СвятительИоанн Златоуст, комментируя апостольские слова о том, что «живущие по плоти Богу угодить не могут» (Рим.8:8), пишет: «Под именем плоти Павел и здесь разумеет не тело, не сущность тела, а плотскую и мирскую жизнь, исполненную роскоши и распутства, которая целого человека делает плотью»98.

Конечно, и тело облеклось в «кожаные ризы». Оно стало «грубым и плотным»99; ему усвоился этот «плотный, тяжелый состав»100, хотя в воскресении, когда в усовершенном виде восстановится его первозданное естество, оно преобразится «в нечто более легкое и воздушное», будучи воссоздано «в лучшей и совершеннейшей красоте»101.

Но важно понять, что душевные силы и сами стали «плотью» наряду с телесными102. Их, вместе с телом, святитель Григорий называет «завесой сердца, то есть плотью... плотским одеянием ветхого человека»103, разумея под плотью «ветхого человека, которого совлечь и сложить с себя повелевает божественный апостол»104и которого он называетплотским,илидушевным,в противоположностьдуховному»105. По точнейшей формулировке святителя Григория, «кожаные ризы» суть «мудрование плоти»106.

Итак, дело во всецелом овеществлении человека, в смешении его с бесконечной изменчивостью вещественных элементов, с непрестанным страдательным изменением, что делает его страстным и все его существо «плотским». Отсюда понятно, почему для святого Григория «почести», которые человек ищет в этой мертвой, животной, неразумной, вещественной плотяности, неизбежно «скоротечны», а «радости плоти», то есть поблажки, утешения, всегда «преходящи», точнее же – смертны, и потому – смертоносны.

До облечения в «кожаные ризы» человек носил «боготканное»107одеяние: свое душевно-телесное облачение, истканное благодатью, сплетенное со светом и славою Божества. Наши прародители «были облечены славою свыше... небесная слава покрывала их лучше всякого одеяния»108. Такова была одеждатого, что по образу,– первозданной человеческой природы, запечатленной дыханием Божиим и устроенной богоподобно. Она сияла «подобием божеству», которое составлялось не «формой» или «цветом», а бесстрастием, благостью и нетлением – свойствами, по которым «Божественное созерцаемо как красота»109.

Первозданный человек, по утонченному выражению святогоГригория Богослова, был «наг, благо даря своей простоте»110. Это означает, согласно преподобномуМаксиму Исповеднику, что его тело не имело в себе никаких противоположностей, разрывающих его теперь на части и приводящих к тлению и распаду, но обладало «иным, приличным ему, устроением, обусловленным простыми качествами, полностью согласованными между собою». Оно было чуждо «истечений и утрат», свободно от «непрестанных изменений, производимых преобладанием того или иного качества», и потому было не лишено «бессмертия по благодати»111. Если понимать «наготу» как прозрачность, можно сказать, что тело Адама было так просто, что оно было действительно прозрачно: открыто видимому творению без всякого сопротивления и свободно от всякого сопротивления со стороны мира: мир был подчинен ему. Человеческое тело, хотя имело свое особое устроение и известную самобытность в мире, тем не менее нисколько не было отделено от него.

А человеческая душа была открыта ангельским силам и Богу. В ней не было сопротивления, и она с подобной же простотой общалась с ангельским духовным миром и с Духом Божиим. Тогда был, пишет святойГригорий Нисский, единый лик умных природ – ангелов и человеков, – «взирающий на Единого и поющий в согласии с Возглавляющим». Но грех «разрушил вдохновенное согласие хора», разверзая под ногами первых людей, «состоявших в лике ангельских сил», скользкую покатость иллюзий; и человек пал и смешался с прахом, отбежал к змею и оделся в мертвые кожи – стал «трупом». Так «было нарушено единство человека с Ангелами»112. Тогда же распалось и единство его с творением видимым.

Здесь мы подходим ко второй ступени нашего исследования. Теперь нам предстоит провести более детальный анализ того, как совершалось это отпадение человека и соответственное сращение его с «неразумной формой». Иными словами, мы подробно рассмотрим, как первозданное богоподобное и боготканное одеяние человека преобразовалось в «кожаные ризы». Возможно, это прольет свет на первоначальный наш вопрос о подлинном антропологическом содержании «кожаных риз».