Адамово преступление, с которым христианин отождествляет свою собственную греховность («Первозданнаго Адама преступлению поревновав, познах себе обнажена от Бога...»434), было переменой волевой направленности, или, сильнее, изменением целеполагания.

Поставив самого себя целью и пределом бытия, человек стал «самоистуканом»435, самовольно нарушив свою иконичную связь с Богом и движение к Нему, автономизировав и ограничив себя тварными пространством и временем, своей тварной природой, физиологическим результатом чего стал разразившийся в нем духовный голод:

Глад Божий постиже тя...

Богатство мое... изнурив в блуде, пуст есмь...

алчен же зову: Отче щедрот,

предварив, Ты мя ущедри436.

Живя не от Бога исходящей жизнью, а «своей собственной природой»437, человек физиологически влеком к смерти. Разрушение нетварной основы перестроило весь его душевно-телесный состав. То, что «по образу», помрачилось; то, что «по подобию», изменилось в неподобие. Утеряв «первую боготканную одежду», человек оделся грехом в «кожаные ризы»438, из теологического став биологическим существом.

Антропологическая картина того, как происходил этот процесс отсечения и распада, очень ярка в Великом каноне, и мы чуть ниже рассмотрим ее. Сначала, однако, необходимо определить тот контекст, в котором понятие греха получает верное осмысление.

Весьма характерно, что от начала и до конца Великого канона все глаголы, выражающие совершение греха или его последствия, относятся к человеку, а не к Богу, в большинстве своем имеют физический, а не юридический оттенок: душа «зло видела» и «горько уязвилась»; человек «впал в разбойники», «весь уязвился», «исполнился ран»; «богатство изнурив в блуде, пуст есмь»; «омрачил душевную красоту», «ум соделал перстью», «погубил красоту ума»; «разодрал одежду», «лежу наг»; «воззрел на красоту сада и прельстился умом», душа «уклонилась от Бога»; человек «погубил первозданную красоту и благолепие мое»; «грех лишил меня боготканной одежды», «осквернил ризу плоти»; «презрел внутреннюю богообразную скинию», «поползнулся и осквернился... но омой и меня, Спасе, слезами», «уязвился, уранился», «устрелен стрелой прелюбодейства», «пленен копием убийства», «недугую тягчайшими стремлениями», «восстал на естество».

Но и носящие обычно юридический оттенок глаголы тотчас поясняются:

Согреших, беззаконновах,

и отвергох заповедь Твою,

яко во гресех произведохся,

и приложих язвам струны себе...439

Или:

Отсюду осужден бых,

отсюду препрен бых аз окаянный:

от своея совести...440

То же относится и к выражениям: «страстный помысл», «бессловесная снедь», «горькое напоение»; «бремя тяжкое греховное», «безумие страстей», «тьма страстей, «ненасытимость страстей»; «убийца совести», «язвы», «струпы гноения», «раны самовольных страстей»; «непотребное житие», «окровавленная риза», «страстная пагуба и вещественная тля (тление)»; «волны прегрешений»; «зверь», «буря» и «глубина греховная»; «незаходимые глубины греха»...

Под влиянием западного учения о первородном грехе мы обычно понимаем грех юридически. Мы рассматриваем его как непослушание Божественным заповедям, а его последствия – как наложенное Богом наказание. Для православной же библейско-святоотеческой традиции контекст как первородного, так и всякого вообще греха скорее естественно-бытийный: отвращаясь от света, человек оказывается во тьме; отпадая от своего центра – теряет ориентацию; отдаляясь от жизни – умирает. Божественные заповеди – не угрозы о наказании, постигающем извне. Они описывают неповрежденное состояние человеческого бытия. Болезнь, страдание и смерть, следующие за нарушением законов естества, не суть присуждаемые по закону наказания, а неизбежные следствия повреждения человеческой природы. Творцом зла явился не Бог, а человек. Это важно понять, ибо это означает, что грешник стоит перед Богом не в ожидании внешнего осуждения, а неся в себе последствия содеянного, так что дверь покаяния остается открытой. Сострадание Божие не отвергает ни одно создание в каком бы ни было положении. Человек отпал и призывается к возвращению. Это возвращение, это поставление себя в присутствие Божие, сопровождающееся и восстановлением потерянного здравия, и преображением всего человеческого бытия, составляет суть покаяния и содержание духовной брани, в том числе и духовного подвига, в который включается участник службы Великого покаянного канона.

Путь, который проходит грешник от состояния рассеяния вдали от Бога к состоянию сокрушения, – органичная часть взаимоотношений человека и Бога. Антропологический аспект раскаяния канон раскрывает с удивительно глубоким знанием всего душевно-телесного устроения человека. Я постараюсь показать это, напомнив еще раз, что текст канона предлагает нам не столько исследование, сколько возможность войти в живой опыт. Многое из того, что будет затронуто, уже рассмотрено в других частях этой книги. Однако мы не сможем оставить это в стороне, не исказив целостность той духовной реальности, в которую нас приглашает войти служба Великого канона, отверзая нам дверь молитвы. В Церкви – месте подлинной жизни, неизбежны повторы, столь свойственные жизни.

Отделенная от Бога и лишенная Его жизни, душа ищет пищи в телесном. Так рождаются страсти души. Точнее, бесстрастные душевные силы, которые должны помогать тварному человеческому существу сообщаться с Нетварным и служить тому, чтобы душевные действия принимали Божественную благодать, питающую и оживляющую всего человека, – подчинением телу искажаются в страсти, так что жизнью греховной души становится жажда чувственных удовольствий. Чувственные стремления поглощают и ослабляют душевную деятельность:

Вообразив моих страстей безобразие,

любосластными стремленьми,

погубих ума красоту441.

В свою очередь, тело, не получая пищи от душевных сил, обращается к внешнему и, поработившись вещественному, включается в круговорот тления. Так появляются телесные страсти-наслаждения, в то время как человек силится получать жизнь и радость от материального мира442. Живущий страстями – именно потому, что телесные страсти ищут удовлетворения в вещественном, – неизбежно заканчивает почитанием материи как источника жизни и поставлением ее на место Бога. Идолопоклонство – прямое следствие гедонизма:

Манассиева собрала ecu согрешения изволением,

поставльши, яко мерзости, страсти,

и умноживши, душе, негодование...443

Естественный порядок, таким образом, повернут вспять. В согласии с порядком природы, материя обретает свою наивысшую организацию и образ действия в человеке, в котором через душевные силы она открывается Нетварному; когда же душа противоприродно отрицает Бога, то она подчиняется телу444, а тело – материи. Такой превратный порядок вещей обрекает человека на «любовещное и любоименное житие»445, сковывающее его «тяжким бременем», поскольку влечет за собой неизбежное рабство удушающим ограничениям вещественного творения, заключая в него как в темницу446.

Этому первому изменению неизбежно сопутствует и другое, не менее серьезное. Для святоотеческой традиции сердце является центром человеческой жизни и душевно-телесного состава, как орган, через который совершается таинственный переход душевного в телесное и телесного в душевное. Это не только телесный орган, но и душевный. По учению Отцов Церкви, душевные свойства имеют своим вместилищем сердце, в котором они все тесно взаимосвязаны, и именно из сердца исходят душевные действия. Сердце является как источником телесной жизни, так и средоточием души. И именно в сердце – в самой глубине сознательной, свободной и разумной человеческой личности – происходит, согласно православному видению, встреча человека с Богом.

Когда свободная воля человека отвергает Бога и человек из образа Божия становится «самоистуканом», его сердце грубеет и, по словам канона, «одебелевает» [букв.: наглеет,θρασυνεται.–Пер.], единство душевно-телесной деятельности нарушается, целостность личности подрывается. Телесные функции, не питаясь более Божественной благодатью, вырождаются в чисто биологические, а душевные – тяжелеют, грубеют действуют ниже уровня своих возможностей. Питаясь грехом, они все более отклоняются от своего назначения и совершенно искажаются.

Воля,действуя в согласии с природой, дает простор свободе и любви; обращаясь же грехом к желанию, она порабощается ему и «рождает презорство»447.Ум(ο νους), который в человеке, находящемся в согласии со своим естеством, есть средоточие его познавательных способностей и центр их единства, око души, свет ее боговидного разума, просвещающий и направляющий личность, – действует, отчуждаясь от Бога, всего лишь как рассудок (η διανοητικοτητα).Знание,которое для действующего согласно природе бывает исчерпывающим общением в любви познающего и познаваемого, в противоестественном состоянии оказывается лишь наблюдением, то есть собиранием информации ради отвлеченной оценки и правильного использования объекта познания. Содержание ума,мысли(οι λογισμοι), теряя свой естественный центр, сердце, блуждают по внешнему миру, приводя человека к потере связи с реальностью, к выходу из себя, погоне вне себя за призрачными идеалами (του ανυποστατα αιδωλα) собственного изобретения.

Совокупность телесных и душевных свойств человека в их устроении и действии после падения святоотеческая традиция именует «кожаными ризами». Сведение человеком себя исключительно до тварного мира «сшило» их человеческому роду, лишив его бесстрастного душевно-телесного одеяния, сотканного благодатью:

Сшиваше кожныя ризы грех мне,

обнаживый мя первыя боготканныя одежды448.

Этот второй душевно-телесный состав человека может в результате аскетической жизни вновь стать духовным, если человек обретет Божественную жизнь. Но он может двигаться и по пути распада и стать в конце концов «срамной и постыдно окровавленной ризой» по причине

страстнаго и любосластнаго живота449.

Действительно, воля может, продав первородство своего самоопределения «чужим» (то есть греховным страстям), стать под конец неуправляемой, сделаться «бессловесным (безумным) стремлением», «любосластным объядением страстей»450, может полностью подчиниться наслаждению и быть упразднена сладострастием.

У преуспевших во грехе даже ум бывает «смешен с перстью», становится «прахом», тонет в вещественном и, хотя и притязает на возвышенное, на деле оказывается, говоря словами канона, «весь погружен» (υποβρυχιος). Помыслы, работая на страстное наслаждение, выливаются в греховные действия, ранящие человека. Сделав своим содержанием грех, они становятся страстными и «убийственными» (μιαιοφονοι) (песнь 1-я, тропарь 11-й), христианин воспринимает их как убийц, разрушающих его жизнь:

В разбойники впадый аз есмь

помышленьми моими,

весь от них уязвихся ныне, исполнихся ран…451

Когда душа так «безумствует» (а грех всегда начинается в душе), повреждается и тело. Храм Духа становится «пристанищем плотской скверны». Очарование человеческого тела, все многообразные возможности общения, которые дает личности наличие тела, – все поглощается и уничтожается страстью к удовольствиям; тело и с ним весь человек «расточается безудержной похотью».

Всецело предавшись греху, человек переступает все новые границы саморазрушения. Произволением на зло он может умертвить совесть, затем исполнением страстей «каменовать» тело до смерти и, наконец, безумными желаниями убить разум:

Каиново прешед убийство,

произволением бых убийца совести душевней...452

Кому уподобилася ecu, многогрешная душе?

Токмо первому Каину, и Ламеху оному,

каменовавшая тело злодействы,

и убившая ум бессловесными стремленьми453.

Живописание пути, шаг за шагом влекущего грешника к саморазрушению и гибели вдали от Бога, которое мы находим в Великом каноне, имеет более практическую, нежели теоретическую цель, действует жизненно, драматично. Наблюдая картину своей жизни, разрушаемой грехом, молящийся осознает трагизм греховного состояния. Предстоя в церкви Престолу живого Бога вместе со светозарным ликом святых, он начинает чувствовать, что лишен брачной одежды, что он – наг. Стыд толкает его внутрь себя, он чувствует боль и входит в плач. Тот плач, которым напоены все песни канона:

Откуду начну плакаты

окаяннаго моего жития деяний?

Кое ли положу начало, Христе,

нынешнему рыданию?454

Богослужение похоже на всеобъемлющую драму, в которой нет зрителей, но каждый реально участвует в ней и каждый обретает возможность очищения и искупления в переживаемой боли.

Пространство, в которое входит человек в церкви, изменено, и жизнь сжата как на сцене, на которой переход из погибели к искуплению проживается в богослужении. Новыми глазами молящийся смотрит на подлинную глубину греха. Видит, что речь идет не о нравственных недостатках, а о вселенской трагедии, и не о большом или малом списке недолжных деяний, а о всеохватывающем искажении содержания жизни. Это, собственно говоря, – схождение в небытие, гибель (αφανισμος), ощущаемая человеком как отсутствие (απουσια) Бога, как отсутствие личностей окружающих и своей собственной, как потеря реальности и вообще – как стирание цели и смысла, переходящее в неизбывную оставленность и тревогу. Вслушаемся в слова Великого канона:

Пуст есмь...;

пламя бессловесных желаний обдержит мя...

содержим есмь бурею и треволнением согрешений...

присно беззаконнующи...

безчаден и бездомок...455

чуждое Богу оскверненное житие;

тьма мне бысть и глубока мгла нощь греха...

от незаходимых глубин греха и отчаяния мя,

предварив, избави;

уклонилася ecu, душе, от Бога твоего... но воззови

из ада преисподняго, да не пропасть земная тебе

покрыет.

Жизнь во грехе не сводится к отдельным греховным поступкам. Ее глубокое содержание и ужас делаются явными из свойственных ей в целом бессмысленности, бесцельности и бессловесия.

Непревзойденное описание грешника дано в притче о блудном сыне. Он виновен не просто в ряде нравственных прегрешений. Он ушел из Отчего дома, удалился от Бога, потонул в небытии и забвении, и незрим уже ни тому, к кому нанимался на работу, ни друзьям, ни даже свиньям, он буквально – погиб. О начале его возвращения к бытию в притче сказана очень важная вещь:«Пришел в себя»(ср.: Лк.15:17).

Подобное возвращение к сознательному бытию – начало спасения, точка отсчета. И прежде всего к ней подводит нас Великий канон.

Но он же раскрывает перед нами и весь путь возвращения, призывает и вводит в конкретный труд покаяния и преображения, в делание преображения и усовершения своего существа. Осуществление этой задачи составляет реальное возвращение к Богу.

В следующем разделе мы рассмотрим контекст, в рамках которого Великий канон предлагает решение этой задачи.