В четверток пятыя недели святых постов, клеплет в четвертый час нощи. И собравшымся нам вцерковьбывает начало от иерея, по обычаю. <...> И глаголем шестопсалмие, и поем Аллилуиа, и Троичны гласа... И чтем житие преподобныя Марии... Таже псалом 50... и абие начинаем Великий канон косно, с сокрушенным сердцем и гласом, творяще на кийждо тропарь метания три... припевая: помилуй мя, Боже, помилуй мя.В четверг пятой недели святого поста в четвертом часу ночи звонит колокол. И когда соберемся в храм, священник начинает утреню как обычно. <...> И по шестопсалмии, пропев Аллилуйя и Троичны. <...> И читаем житие преподобной Марии... Затем псалом 50... И сразу начинаем Великий канон – неспешно, с сокрушением сердца, на каждом тропаре делая по три земных поклона... произнося: помилуй меня, Боже, помилуй меня.

Указания Триоди описывают не только чинопоследование, но и общую атмосферу службы Великого канона415. Определяются самые условия, при которых молитва бывает подлинна, действенна и плодоносна, то есть те рамки, которые могут помочь человеку сосредоточить все силы своего существа – ум, волю, сознание, душевные и телесные чувства, самое тело – на Боге, возводя их через это «притрудное припадание» к Нему к очищению, собранию воедино и просвещению, а тем самым и к полной отдаче Ему и единению с Ним.

Пробуждение в «четвертом часу» (около полуночи), собрание вцерковь, благословение священника, шестопсалмие (время чтения шестопсалмия прообразует ожидание Страшного суда, в храме гасится свет, и царит полная тишина), сразу за ним радостное ликование от присутствия Триединого Бога твари (Аллилуйяс троичными песнями) и, наконец, чтение Псалтири, подобно трубному звуку призывающей верных к великой всенощной битве416, – все это перестраивает наше обычное восприятие времени и пространства, и создает другие, не менее реальные условия, наиболее подходящие для деятельности по преимуществу человеческой – молитвы.

Но до сих пор служба еще ничем не отличается от обычной утрени. Неповторимость ей придаст единственный по своим содержанию и назначению Великий покаянный канон. Чтение Жития преподобной Марии Египетской положено для того, чтобы ум и желание верных отрешились от всякого пристрастия к миру, и вслед за подвижницей устремились в глубь пустыни: в сокровенную глубину великого таинства покаяния.

Приготовленные таким образом, встав и прочтя покаянный (50-й) псалом, мы включаемся в марафонское поприще Великого канона, вовлекающее в себя всего человека:

Гряди, окаянная душе, с плотию твоею,

Зиждителю всех исповеждься,

и останися прочее преждняго безсловесия,

и принеси Богу в покаянии слезы417.

Душа привлекает подготовленное постом и бдением тело к непрестанному поклонению (по три «метания» на каждом из 260 тропарей!) и духовному плачу, чтобы молитва стала поистине исповеданием, сердечным рыданием о потерянной «словесности» (разумности,λογικοτητα).

Другой составляющей той новой реальности, в которую вводит нас служба, той новой размерности, которую приобретают преображенные пространство и время, становятся те, которые помимо молящихся присутствуют здесь.

Прежде всего, это Бог-Троица. Не где-то, а вокруг Его Престола собрались верные. Ночь, тишиной и мраком приводящая телесные чувства в молчание, прозвучавшие в начале службы Аллилуйя и Троичны, иконография храма – все призвано обратить человека к Триединому Богу, поставить в Его присутствие:

...Вопию Ти песнь великую,

в вышних трегубо песнословимую418.

Цель заключается в том, чтобы собравшиеся в храм оказались вновь в Доме Отчем, дабы мир покаянием и молитвой переменился и восстановилось в Церкви древнее Отечество.

Особенно действенно здесь присутствие Второго Лица Пресвятой Троицы – действенностью, которую хочется назвать естественной (φυσικη), поскольку воспринятая Им часть нашего тварного мира, которую Он наделил бесконечностью, соделав Своим Телом, естьЦерковь. В ней пространство и время обретают новые измерения, делающие возможным богослужение. Верные в самом прямом смысле собираются в Теле Христовом, Христа имея своим Домом.

Но воплощенное Слово, Господь наш Иисус, присутствует здесь и непосредственно, бытийно (υπαρξιακη). Любящий Искупитель, распятый Жених, Он уязвляет сердца верных любовью и влечет в мистическое единение с Собой. Переплетения нитей Великого канона по мере того, как мы читаем тропарь за тропарем, обнаруживают, что это не монолог, а речь одного из участников диалога, происходящего в таинственной глубине человеческого существа.

Не менее явственно здесь и присутствие Пресвятой Девы. Это Ее тело стало телом Богочеловека, телом Церкви. Она родила Бога, в Ней совершилось то чудо, что Един от Троицы стал тем, что есть мы. Она – Врата и Лествица, соединяющая землю и небо, спасительно разрывающая границы пространства-времени и отныне вводящая в мир премирное:

Поем Тя, благословим Тя,

покланяемся Ти, Богородительнице,

яко нераздельныя Троицы породила ecu Единаго,

Христа Бога,

и Сама отверзла ecu

нам, сущим на земли, небесная419.

Пречистая здесь и как утешительница верных в суровое время поста, их поборница в молитвенном подвиге бдения, руководительница ко Христу, предстательница грешных, невестоводительница таинственного брака. Она здесь от начала и до конца службы. Речь верных обращена также и к Ней.

Далее следует преподобная Мария Египетская. Ее житие читалось не просто для того, чтобы вдохновить слушающих. Это органичная часть службы, имеющая куда более глубокое значение. Православные очень хорошо знают, что смысл богослужебной памяти того или иного святого вовсе не в том, чтобы только воздать ему честь или обратиться к его жизнеописанию как образцу благочестия. Это реальное причастие его борениям, победе и славе. Жития читаются именно с целью истинно и на деле «поставить» самого святого – со всем, что он пережил, – среди собравшихся: то есть для того же, для чего и мощи его (или, если их нет, только икона) торжественно выносятся и поставляются на середине храма, и верующие помазываются елеем от горящей перед ними лампады. Это действие литургическое, происходящее в ином, литургическом, времени и создающее (вместе с прочими богослужебными элементами) иное, литургическое, пространство.

В этом новом пространственно-временном континууме как действия, так и слова приобретают особые измерения и оттенки, особую полноту и плодотворность. Богослужебное чтение Жития преподобной Марии саму Марию таинственно поставляет среди слушающих, так что она вместе с ними проходит поприще покаяния и молитвы. Поэтому каждая песнь Великого канона содержит по два тропаря, обращенных к ней.

Егоже возлюбила еси, егоже возжелела еси,

Егоже ради плоть изнурила ecu, преподобная,

моли ныне Христа о рабех,

яко да милостив быв всем нам,

мирное состояние дарует почитающим Его420.

Таким же таинственным образом соприсутствует молящимся творец канона, преподобный Андрей. В конце каждой песниЦерковьдобавила тропарь ему. Конечно же, ученые не станут подробно исследовать эти «более поздние вставки». Их интересует поэзия собственноАндрея Критскогои ее место в византийской литературной традиции. Подобным образом и ученые теологи обратят внимание на богословские идеи, содержащиеся лишь в «аутентичной» части канона. Свойственное богослужебному тексту смешение временных слоев им кажется неприемлемым.

Но для Церкви тут нет никакого «смешения». В синаксарии, читаемом (как и на всякой утрене) по 6-й песни и разъясняющем причину, содержание и цель совершаемого богослужения,Церковьговорит о том, что это за канон, кто его написал, какое значение имеет в нем Житие преподобной Марии, написанное в VII веке Иерусалимским патриархом Софронием, и вообще, дает столько исторической информации, сколько считает нужным. Но живет она и движется в глубине измерений, пересекающих время, которые, хотя и включают определяемую историческими датами временную координату, ею не ограничиваются. В этой глубине различные точки исторического времени могут преломиться одновременно, и нет ничего удивительного, что преподобный Андрей, архиепископ Критский, в VIII веке написавший Великий канон, всякий раз, когдаЦерковьсовершает эту службу, сам присутствует и вводит молящихся в двери молитвы и покаяния421. Этим, как и прочими соборными действиями, верные входят в такую временную глубину, на которой, выражаясь словами Послания к Диогнету422, «эпохи сходятся» (καιροι συναγονται) и собравшиеся в Церкви, как в совершенно отличном от обыденного пространственно-временном континууме, оказываются современниками святого Андрея, преподобной Марии, прочих святых, Матери Божией, Христа, – пребывая с ними в одном Доме. В этих новых измерениях нашего пространства-времени личности беспредельно углубляются и расширяются, не теряя конкретности, и то же происходит со словами и событиями, которые обогащаются вечным значением.

Нам бывает трудно улавливать глубокую логику церковной жизни (Таинств, богослужений, праздничных циклов, молитв, аскезы, покаяния) из-за неспособности оторваться от прямолинейного, обывательского восприятия пространства и времени. А в Церкви правят другие законы423. Иное восприятие пространства-времени заметно в византийской архитектуре и иконографии – и не меньшее предполагается византийской гимнографией. Все вместе – иконы, песнопения («Днесь висит на древе...», «Приидите, сраспнемся Ему» и другие) – не иносказания, не словесные фигуры и не плод богатого воображения, а точное отражение действительности. Точно так же, как совершающееся при крещении второе рождение и происходящее в Божественной евхаристии причащение Тела и Крови Христовых – не образы, но реальность. Не принимая во внимание совершенно иные космологические и антропологические условия, в которых живет и движетсяЦерковь, невозможно понять ни искусство Византии, ни библейские, святоотеческие и литургические тексты, ни ту глубокую осмысленность и действенность, на которых построено конкретное бытие Церкви, действенно, решительно, спасительно изменяющей и преображающей границы и свойства тварного мира и тварного человеческого существования.

В этой иной, церковной реальности, в которой тварное возвышается до уровня Таинств, то есть обретает во Христе свою сокровенную гармонию, подлинную значимость и полноценный образ действия, Великий канон – и в том виде, как был написан, и в том, как он поется на богослужении, – представляет собой нечто совершенно отличное как от литературного произведения, поддающегося анализу академической филологии, так и от богословского трактата, в котором теологи изыскивают доктринальные положения. Однако в своей полноте он может быть назван литературным произведением, поскольку подлинной –бесконечной– глубиной своего полноценного – богочеловеческого – образа действия он помогает войти в то самое иное пространство и время, отдельные стороны которого всегда затрагивает и пытается выразить настоящее искусство. В своем внутреннем единстве Великий канон также может быть назван и богословским сочинением – поскольку мысль, искусство и история, выражаясь в молитве, обретают в нем свое первичное значение и действенность, превращаясь в средство, ведущее к покаянию, то есть к решимости измениться и преобразить окружающий мир. Именно в полноте своей это – богословие: не ученая схоластика, а богослужебное действо, то есть то, что изменяет и спасает человека и мир.

В церковном пространственно-временном континууме превалирует память о лицах и событиях священной истории. Как сказано в синаксарии, святой составитель Великого канона «всякую Ветхого и Нового Завета повесть снискав и собрав, настоящее сочини сладкопение, от Адама яве даже и до самого Христова вознесения и апостольские проповеди».

Для православной традиции движение от Адама ко Христу определяет правду, содержание и цель исторического процесса. Священное Писание от Бытия до Апокалипсиса составляет для Церкви священное описание мира именно потому, что содержит основные ступени глубинного течения истории.

К этому глубокому потоку, от начала устремляющегося к концу, верные каждой эпохи возносят все свое и весь свой мир, чтобы, погрузив все это в его мощное течение, переместить из преходящего (от «времени текущего естества»424) в пребывающее, возвести из узких границ повседневности в некоем определенном столетии к бытию во Христе, причастному вечности. Это перемещение (текст Великого канона называет его «прехождением»,διαβασις) составляет суть покаяния и важнейшую цель как молитвы, так и чтения Божественных Писаний.

Все это «превосходно и искусно соединил» в Beликом каноне «иже во святых отец наш Андрей, архиепископ Критский»425.

Воспоминание о Соломоне, который

лукавое иногда пред Богом сотворив,

отступи от Него426,

влечет совесть все еще нераскаянного грешника к осознанию того, что, оставаясь вдалеке от Бога, он имеет бытие, «поглощенное» тлением.

Представляя дверь Царствия широко отверстой Христовым воплощением и указывая на блудниц и разбойников, предваряющих нас в отклике на зов Господень войти в нее решительным изменением себя в деятельном покаянии, преподобный Андрей ободряет колеблющихся, чтобы отложили боязливость и вошли туда, где грешники преображаются в святых:

Христос вочеловечися,

призвав к покаянию разбойники, и блудницы:

душе, покайся, дверь отверзеся Царствия уже,

и предвосхищают е фарисее и мытари,

и прелюбодеи кающиеся427.

Приготовленный всем этим слушатель канона внезапно оказывается вброшенным в лик молящихся с великим умилением и возносящим свой голос вместе с ними:

Я ко разбойник вопию Ти: помяни мя.

Я ко Петр плачу горце: ослаби ми, Спасе.

Зову яко мытарь. Слезю яко блудница.

Приими мое рыдание, якоже иногда хананеино428.

Так оживают образы священной истории. Дело спасения становится современным времени жизни спасаемых, и современность, в которой вновь проживаются события спасения, расширяется, вмещает невместимое; границы времени и пространства уступают, углубляются и вмещают бесконечность.

Это преобразование (η μεταποιηση) природы, или преображение (η μεταμορφωση) или покаяние (η μετανοια), или как угодно еще, созидающее нового человека и новую тварь во Христе, есть спасение. Оно полностью осуществляется в Божественной евхаристии, в которой тварное, всецело приобщаясь нетварному, становится вечным и обоженным, в чем и состоит цель и содержание всей церковной (таинственной и подвижнической) жизни: как Таинств, праздников и служб, так и молитв, постов и бдений.

Установленный апостольской и святоотеческой традицией порядок, основывающийся на глубоком знании как душевно-телесного устроения, так и места человека в мире, предполагает совершенно определенную космологию, заданную началом и концом творения, отпадением человека от своего Божественного назначения и личным вхождением Бога в тварное пространство и время. Все это с предельной ясностью указано в Священном Писании, описывающем вхождение в бытие мира и человека, падение и промыслительное водительство человечества, воплощение Бога, распятие, Воскресение и Вознесение Богочеловека, схождение Святого Духа и ожидание грядущего Царства Божия.

Все это не метафизические догмы, которые необходимо принять, чтобы избежать наказания или получить спасение, а факты человеческой истории. Ими обозначены координаты, в которых человек и мир были созданы, испытали падение и были воссозданы во Христе. Поэтому в них задана правда истории и подлинная природа человека и мира. Вне этих координат тварь идет против природы, лишь в них обретая свойственное себе по естеству и устремляясь к своему совершенству.

В такой космологической и антропологической перспективе построена вся церковная жизнь. В ней проходит всякое церковное служение, включая и службу Великого канона. Но, предполагаемая всегда в полноте, она может быть высвечена ярче отдельными своими сторонами соответственно более частной – врачующей или усовершающей – задаче конкретного богослужения. Совершаемая в середине великопостного поприща, служба Великого канона призвана помочь человеку осмыслить трагизм противоестественного состояния, в которое его погрузил грех, укрепляя в решимости вернуться в первоначальное достоинство, согласное с естеством, усовершенным во Христе. Поэтому многое в каноне служит изображению этого достоинства. Позвольте мне подробнее остановиться на этом.