Возможно, читатель этой книги втайне уже задался вопросом: неужели эти угрюмые отцы-пустынники, преисполненные отвращения ко всему человеческому, не находили в еде – эле­ментарном, но столь облагороженном людьми процессе –ни однойположительной стороны? Во-первых, отцы-пустынники совершенно точно не были угрюмыми. Не были они и чело­веконенавистниками. Они хорошо умели смяг­чать свою строгость тонким юмором, а иногда и остроумной шуткой371, подчас для того, чтобы обезоружить посетителей со стороны, ожидав­ших от них более серьезного настроя. Но, как однажды заметил одному такому критику пре­подобный Антоний Великий, еслинатянуть лук сверх меры,то и в аскетической жизни это может привести к надлому372.

Кроме того, следует учитывать, что в тех писаниях, откуда были заимствованы приведен­ные нами тексты, речь идет не о «естественном процессе еды» и тем более не о его «облаго­раживании», а скорее об отклонениях, имею­щих в нем место. Однако, если внимательно ознакомиться с негативной критикой связан­ных с едой отклонений, то между строк можно обнаружить и положительные представления святых отцов о еде.

По своей сущности чревоугодие представ­ляет собой нарушение троякого рода. Во-пер­вых, оно нарушает отношение человека к Богу, выступая одновременно зримым выражением этого нарушения. Далее, чревоугодие нарушает отношение человека к собственномуя, а также к ближнему. Поскольку любовь к Богу прояв­ляется в любви к ближнему, а последняя невоз­можна без подлинной любви к самому себе, нарушение отношения к Богу и к собствен­номуянаиболее явным образом обнаружива­ется в сферемежличностных отношений .Это становится видно на примере таких страстей, как блудная страсть и скупость, которые Евагрий часто рассматривает в связи с чревоуго­дием. Так, постоянно рекомендуемое средство против блудной страсти – это воздержание:

Тот, кто владеет чревом, преуменьшает страсти; тот же, кто побеждается яствами, приумножает похоти373.

Мы видели уже, что как чревоугодие, так и блудная страсть порождаются вожделением. Поэтому борьба с обоими этими пороками теснейшим образом связана:

Бог нам Прибежище и Сила374:

Спасаясь от блуда, мы находим «прибежище» в целомудрии, а ведя борьбу с чревоугодием, мы боремся посредством воздержания. Действительно, если мы ищем в добродетели прибежище, она называется «прибежищем», а если ведем посредством нее борьбу, она называется силой375.

Чревоугодие – первая из восьми главных страстей. Блудная страсть следует за ней по пятам. Обе эти страсти побеждаются воздержа­нием, поэтому тот, кто одолел первую, одолел и вторую.

Дух блуда – в телах [людей] неумеренных, дух же целомудрия – в душах [людей] воздержанных376.

Далее, можно констатировать, что между чревоугодием и сребролюбием (скупостью) также существует тесная связь. Это вытекает уже из последствий чревоугодия, таких, как недоброжелательство, накопительство, заботы о будущем и т.д.:

Сребролюбие внушает [мысль] о долгой старости, немощи рук, неспособных уже трудиться, будущем голоде и болезнях, скорбных тяготах бедности и о том, сколь постыдно принимать от других [все] необходимое377.

Многочисленные фрагменты, посвященные чревоугодию, затем почти дословно воспроиз­водятся в главе о сребролюбии.

Итак, оказывается, что страсти теснейшим образом переплетены друг с другом, а их скры­тая сущность наиболее явно обнаруживается в межличностных отношениях. Тогда можно ожидать, что истинный смысл вкушения пищи отчетливее всего проявляется в той же сфере.

Во многих аскетических текстах особое вни­мание уделяетсягостеприимству.На Ближнем Востоке, особенно в тех пустынных районах, где не было ни удобных гостиниц, ни лавок, полных товаров, оно имело совсем иное значе­ние, чем в современном западном обществе, где всего вдоволь. Гость в буквальном смысле зави­сел от гостеприимства хозяина, в то время как хозяин, принимая любого гостя, стоял перед требованием поделиться с ним последним куском.

По этой причине и среди монахов общая трапеза приобретала особый смысл – причем не только по субботам/воскресеньям и боль­шим церковным праздникам, когда братия схо­дилась для участия в литургии, после которой следовала трапеза-агапа. Во время такой тра­пезы предлагалось и вино – правда, только по одной чаше378. Так вот, принять гостя означало организовать целую трапезу! И это следовало делать всякий раз, когда приходили гости, пусть даже по нескольку раз на дню. Конечно, в таком случае о посте не могло быть и речи379. Тот, кто бывал на Ближнем Востоке, знает, что еще и сегодня в восточных монастырях гостю часто предлагают полную трапезу, причем иногда в самое «невероятное» время суток. Очевидно, там всегда учитывают возможность прибытия гостей и держат что-нибудь наготове, так что гостю напрасно приходится убеждать гостепри­имных монахов, что к обеду он уже успел три­жды перекусить...

Закон гостеприимства был наделен священ­ной неприкосновенностью, поэтому Евагрию и в голову не приходило как-либо его ограни­чить. Как мы видели, он лишь советует отказы­ваться от приглашений в гости, если это проис­ходит слишком часто. Если же, в свою очередь, пустыннику приходится слишком часто прини­мать гостей, то Евагрий советует решительно оставить прежнее место жительства и найти более уединенную келью. Но сам закон госте­приимства при этом никак не нарушается.

Тогда зачем нужны эти меры предосторожно­сти? Они нужны именно потому, что хозяин обязан вкушать пищу вместе со своим гостем – пусть даже это происходит по шести раз на дню!380

Таким образом,любовьвсегда остается выс­шей нормой. Само собой разумеется, что она упраздняет всякого рода «правила»381, про­извольно установленные человеком, ведь любовь – это высшаязаповедь Христа.Осо­бенно это касается стариков и больных:

Давай старикам вино и немощным приноси пищу,

потому что износилась плоть юности их382.

Тем не менее все эти правила вежливо­сти и снисходительное отношение к ста­рым и больным людям еще не приводят нас к сути интересующего нас вопроса, а именно: какой же глубинный смысл имеетобщая тра­пеза с братьями? Ведь перед нами стояла задача выяснить, каким образом сущность еды про­является в сфере межличностных отношений. Следующие тексты позволят нам продвинуться дальше.

Дары тушат памятозлобие383. И пусть тебя убедит в этом Иаков, укротивший дарами Исава, который шел навстречу ему с четырьмястами [мужами]384. Но мы, бедные, можем исполнить потребное трапезой385.

Этот текст далеко не единственный.

Против помысла, который остается без сострадания и жалости к своему врагу, даже видя его в глубокой нищете, и который не хочет устранить вражду с помощью трапезы, [говори]:

Если голоден враг твой, накорми его хлебом; и если он жаждет, напой его водою: ибо, [делая сие,] ты собираешь горящие угли на голову его, и Господь воздаст тебе386.

В данном опровержении мы не слышим даже о примирении! Но Евагрий дает этому тексту духовное толкование: «собирать горя­щие угли на голову врага» означает очищать его ум – «главу» души – добром и благодеяниями (как бы через огонь)387.

Если брат твой раздражен на тебя, введи его в жилище свое и не медли войти к нему есть свой кусок с ним.

Это станет избавлением для души твоей, и она уже не будет соблазняться во время молитвы388.

Как часто бывает у Евагрия, эта малень­кая «глава» содержит целое духовное послание, словно свернутое в небольшой скорлупе ореха. Развернем же его с осторожностью! Прежде всего в нем говорится о ситуации, когда «брат твой раздраженна тебя",а не наоборот.

В Евангелии Христос имеет в виду то же самое, предупреждая:Итак, если ты принесешь дар твой к жертвеннику и там вспомнишь, что брат твой имеет что-нибудь против тебя...389Рав­ным образом, в притче о добросердечном сама- рянине Господь оборачивает вопрос фарисея, по-человечески вполне понятный:...А кто мой ближний? – и показывает, что он должен зву­чать иначе: Кому я ближний?390

В наших примерах жест примирения, выражается ли он в приглашении в гости или в добровольном посещении обидчика, всегда исходит от обиженного, который даже не ждет, что обидчик одумается и раскается. Сколько такта и человеческой чуткости содержится в приведенных выше строках! Совместная тра­пеза, которую обиженный кем-то человек устраивает сам или же инициирует своим посе­щением, служит здесь символом примирения.

При этом преследуется двоякая цель. Пре­жде всего –спасение ближнего, ведь упорство в гневе, оправданном или неоправданном, может принести брату вред. Затем – собствен­ная духовная жизнь, выражающаяся вмолитве.Евагрий не перестает подчеркивать, чтогнев– это наибольшее препятствие между человеком и Богом. Ничто не «омрачает» ум так сильно, как гнев1. Ведь сущность демонов – это тоже «гнев»391, делающий их слепыми по отношению к Богу и ко всякому добру. Поэтому предаться гневу – значит самому стать «демоном»392. Молитва же, во время которой ум возвышается к Богу393, – это тот важнейший момент истины, когда мы видим, кто мы такие на самом деле.

Молитва – это как бы зеркало нашего духовного устроения394.

Следует обратить внимание на то, что в тре­тьем из цитированных выше текстов Евагрий видит препятствие не в том, чтояимею нечто против брата, а в том, чтоонимеет нечто про­тив меня. Его собственный гнев, вместе с вре­дом, нанесенным этим гневом его душе, обра­зуют как раз то препятствие, которое сводит на нет все мои молитвы.

Будь внимателен, дабы, прогневавшись на какого- либо брата, не прогнать его. Иначе ты в [здешней] жизни своей не убежишь от беса печали, который во время молитвы всегда будет преткновением для тебя395.

Здесь становится ясным без лишних слов, что личное спасение невозможно без спасе­ния ближнего. При этом знаком примирения служит совместная трапеза. Таким образом, в нашей повседневной жизни воспроизводится тот же самый жест примирения между Богом и человеком, предзнаменованием которого в Ветхом Завете служила совместная жертвен­ная трапеза, тогда как в Новом Завете он обрел свою полноту в последней, Тайной Вечере Христа с учениками.

Три вышеприведенных текста Евагрия про­ясняют цель наших изысканий. Мы пришли к тому, чтообщая трапеза есть символ мира и примирения: мира в собственной душе, при­мирения с ближним и, наконец, примире­ния с Богом. Ведь, не взирая на «Первообраз», никакой человек не способен любить от всего сердца «образ Божий в другом человеке» – образ, столь часто запятнанный грехами396. Поэ­тому совместная трапеза является такжесим­волом любви,под которой Евагрий всегда подразумевает кротость. Наши примеры пока­зывают, что кротость, в свою очередь, выражает то подлинно великодушное отношение к ближ­нему, когда человек, прежде всего за счет себя самого, готов уступить ему, поручиться за него.

Теперь становится ясным, что как вкуше­ние пищи, так и пост, по сути дела, пресле­дуют одну и ту же цель – избавить человека от самолюбия. С помощью поста человек может сломить якобы непреодолимое сопротивле­ние собственногоя,поэтому пост, помимо всего прочего, является превосходным средст­вом против высокомерия397. С другой стороны, в совместной трапезе становится ощутимой обретенная теперь открытость по отношению к другому.

Не заключается ли в такой установке по отношению к еде и посту решение проблемыпереедания,этого бессмысленного объядения в одиночестве? Например, страдающий от переедания человек мог бы установить для себя строгое правило поста, поскольку многие жерт­вы этого недуга обладают сильной волей и для них вполне реально придерживаться длитель­ного воздержания в еде. В то же время такой человек мог бы регулярно встречаться для сов­местной праздничной трапезы не только с дру­зьями, но прежде всего с теми, кто нанес ему обиду – мнимую или действительную. И как раз тут кулинарное искусство было бы очень кстати – не как выражение эгоистичного гедо­низма, но в знак почтения гостя, как символ братской радости совместного присутствия за столом.

Сама по себе еда – чисто природный про­цесс, к которому причастны все живые суще­ства. В человеческом же мире этот процесс подвержен как разного рода эксцессам, так и отчуждению. С одной стороны, он может соединить людей в примирении и любви, таким образом открывая им путь к Богу; с другой – сделать их отделенными друг от друга и от Бога в эгоистической самоизоляции.

С вкушения запретного плода в рай­ском саду начались все бедствия челове­чества. В образе большого званого ужина Христос представляет то окончательное при­мирение между Богом и человеком398, предвос­хищение которого мы видим уже в Тайной Вечере. В первом случае было разорвано еди­нение с Богом, как следствие наступил разрыв и в человеческом общении. Во втором случае это двоякое единение восстанавливается.

При вкушении запретного плода «пер­вый Адам» позабыл ту истину, которую Хри­стос в первую очередь противопоставляет искусителю по окончании Своего сорокаднев­ного поста в пустыне:не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих399.Человека делает человеком не вкуше­ние земных яств, о которых ему, по слову Еван­гелия, не следует слишком заботиться400, а «вку­шение Слова Божия» – символ сокровенного личностного единения с Ним. Через слово Божие БожественноеТыобращается к челове­ческомуя, которое только и становится самим собой в свободном принятии этого слова. Это слово – тотистинный хлеб... который сходит с небес и дает жизнь миру401.

Поэтому не зря святые отцы говорили о «вкушении Слова Божия» – подобно тому как и Христос говорил о «вкушении воли Отца»402. Под этим они подразумевали про­цесс изучения Священного Писания, кото­рый хорошо представим в образах, связанных с едой: пережевывать, вкушать, питаться, под­креплять силы. Разумеется, эти образы коре­нятся в Таинстве Евхаристии, вкушении ставшего плотью Бога Слова. Ибо именно в Евхаристии – «таинственным», то есть сокрытым и доступным лишь для веры обра­зом, – человек вновь обретает свое собствен­ное существование через «вкушение Логоса». Всеми силами демоны стремятся оторвать нас от этой пищи. В символическом истолковании одного из псалмов Евагрий пишет:

Яко да омочится нога твоя в крови, язык пес твоих, от враг от него403. Стопа [нога] Христова – это родившийся от Марии Человек, который через Свои страсти был омочен в «крови», пить же эту «кровь» нам препятствуют враги. Они желают, чтобы мы навсегда остались «псами» и никогда недостигли познания истины404. Ведь им известно, что те, кто вкушает Христову плоть и пьют Его кровь, в Нем пребывают и Он в них405.

Ядущий Меня жить будет Мною406.Ведь мы едим плоть Его и пьем кровь Его, становясь общниками Слова и Премудрости благодаря вочеловечиванию и воспринимаемой чувствами жизни [Его]. Плотью и кровью Он назвал все таинственное Пришествие Свое(mystikē epidēmia)и явил [нам] учение Свое, состоящее из духовного делания(praktikē),естественного [созерцания](physikē) и богословского [любомудрия] (theologikē), которым душа питается и постепенно приготовляется к созерцанию сущих [вещей]407.

В «мистическом» вкушении Слова Божия, образ которого взят из естественного процесса принятия пищи, этот естественный процесс, в свою очередь, претерпевает глубокую транс­формацию. Ибо каждая трапеза тех,кто собран во имя Мое, вдруг таинственно становитсяЭммаусом,где Господь присутствует инкогнито и узнается неожиданно408. Проклятие, довлевшее над едой, превращается в благословение. Кто имеет уши слышать, да слышит!