лежала не просто в историческом изображении ради него самого. Об этом позволительно заключать и по несомненным пробелам. Так, все предварительные сведения и немало из обширного цикла речей и притчей опускаются, а за период страданий тоже не находится некоторых примечательных эпизодов. Даже при тесном соприкосновении с Марком – Лука проходит молчанием целый промежуток от первого до второго насыщения, хотя едва ли не знал о нем ничего. Для объяснения сего иногда ссылаются на бережливость, научную экономию Евангелиста, не желавшего загромождать свою книгу излишним балластом, когда имелись параллельные рассказы215; однако данный принцип не оправдывается фактически, если мы видим, что существенные пропуски не вознаграждаются достаточно хотя бы отчетливыми намеками. Скорее – тут проглядывает специальная тенденция, из-за которой устраняется непригодный материал и именно такой, откуда могли бы выводить о противоположности иудеев и язычников пред благодатью. Нечто аналогичное усматривается и в хронологии. Помимо общих и довольно неопределенных выражений, – в ней для иллюстрации полезно обратить внимание на IV, 16 – 30 и IX, 57–62. Допуская, что разумеемое здесь пребывание в Назарете тожественно с упоминаемым у других синоптиков (Мф. IV, 13. XIII, 54 сл. Мрк. VI, 1 сл.) мы будем иметь пробел между приходом Христа в этот город и отвержением Его Назаретянами, почему последнее событие и исцеление тещи Симоновой (Лк. IV, 38 и ср. Mф. VIII, 14. Мрк. I, 29) являются занесенными слишком рано. Сжатость рассказа, свободно допускающая вставку относящихся сюда фактов216, не позволяет считать этот пробел за простое неведение и вынуждает догадываться об особых замыслах Евангелиста. Потому не без уверенности можно полагать, что он хотел внушить читателям, как спасительная проповедь в духе ветхозаветного промышления Бога Израилева – сразу же была провозглашена в своем всеобъемлющем значении, хотя направлялась прежде всего к сынам обетования, и как истинные чада Авраамовы пользовались всеми благами искупительной милости, внимая голосу Господа. Все имеют право на спасительное возрождение, но условием к сему служат всецелая преданность уничиженному Сыну человеческому и отрешение от мирских расчетов. Соответственно этой идее эпизод о желавшей и приглашаемой следовать за Христом личностях (Лк. IX, 57 – 62) Лука передает в иной связи (ср. Мф. VIII, 19 сл.) – для наглядного оттенения своей концепции о свойствах царства Божия и о качествах его истинных членов, как это и раскрывается далее в ряде дидактических отрывков.

По всем этим соображениям чистую историографическую летописность нельзя считать прямою целью третьего Евангелия, хотя наличность хронологической конструктивности уже в общесиноптической первооснове было бы несправедливо наклонять к умалению достоинств Луки217, раз другие не достигли его совершенства. Такого «безприкладного» объективизма не допускала самая предначертанная задача, как его требовала и тогдашняя историография218. Все сосредоточивалось на том, чтобыκαθεξῆς γράψαι, – на точном воспроизведении хода событий в их подлинной преемственности до своего завершения. Последнее же, являясь полнотой со стороны реального выражения функционирующего принципа, бывает для него и убеждающим, ибо удостоверяет конкретно его важность и благотворность. Понятно, что к этому именно фокусу должно было устремляться и самое историческое повествование. Отсюда прямым и исходным замыслом Евангелиста по отношению к Феофилу констатируется,ζνα ἐπιγνῷς περί ών κατηχήθης λόγων τήν ἀσφάλειαν. Конечное стремление писателя хорошо характеризуется взятым глаголом, который употребляется для познания детального, отчетливого для всех частностей предмета (ср. Мф. XI, 27. Рим. I, 28, 32. 1Кор. XIII, 12) и потому неразрывного от глубочайшего признания, которое в объективной несомненности почерпает субъективную убежденность в своей истинности219. Тогда неизбежным результатом бываетή ἀσφάλεια. Это непростая безошибочность твердого ведения, но она сообщает свою несокрушимость обладателю, который становится прочно обеспеченным в своих упованиях (ср. Деян. V, 23), совершенно гарантированным в полной непогрешительности против всяких опасностей (ср. 1 Фесс. V, 3) внешнего разгрома, или внутреннего крушения. Посему рассказ Луки должен был внушать фактически обоснованную и решительную убежденность в предмете речи. Таковой описывается в предложении не совсем обычного грамматического сочетания. Построение ведется по аттракции, которая разрешается различно. Одни проектируют:τών λόγων,περί ών κατηχήθης. Конечно, словоἀσφάλειαпрямо связывается с генитивом (Xenoph. Memor. IV, б, 15:ἀσφά εια τοῡλίγου), но лишь потому, что в подобных случаях указывается определение известной мысли, которая без него бывает неясною, между тем у Евангелиста все ударение сосредоточивается на моменте «утверждения» в том, что для заинтересованных тут персонажей вполне понятно. Затем, иκατηχέωдопускает при себеπ·ρίс род.п. только для лиц (Деян. XXI, 21, 24), а ближайший его объект всегда выражается аккузативом или чрезδτι, почему еще более искусственна редакцияπερί τών λόγων,περίώντλ. Гораздо резоннее принять конструкциюπερί των λόγων,ους ζατηχήθης. В ней прямее подчеркивается, чтоἀσφάλειαвовсе не постулирует к существовавшему ранее сомнению вλόγοι, которое яко бы лишь теперь приобретают себе опору. Нет, – уверенность рассчитана именно на эти «слова», как уже воспринятые в таком достоинстве, что дальше для них желательно лишь разительное обоснование. Тогда все недоумение могло быть разве в том, что они пока не оправдываются реальным соответствием и требуют аргументами в подборе фактов. Посему этиλόγοιне покрываютсяπράγματα(ст. 1) и будут словесными поучениями о последних. Подлинные события ни для кого не были нуждающимися в подтверждены и – напротив – сами сообщают незыблемую твердость. По силе этого задача Луки должна заключаться в фактическом обеспечении христианского понимания, полученного в первоначальном христианском оглашении. В этом пункте рассматриваемое писание тожественно с катехизисом по намерению, но отличается от него солидностью фактической аргументации. Следовательно, внутренняя цель третьего Евангелия до точности совпадает с задачами благовестнической христианской проповеди, чтобы всех довести до незыблемого познания, признания и усвоения благодатно христианской спасительности в той мере и степени и в том объеме, в каких обладают ею самые события Евангельской истории.

Эта цель заимствуется из самых фактов, из присущей им убедительности, наглядно обнаруживающейся при их историческом завершении. Этим наперед отвергается всякая искусственная тенденциозность даже в смысле пользования материалом для особых интересов, в нем прямо не содержащихся. Тут нам дан прочный фундамент при обсуждении разных теорий по этому предмету. Если все почерпается в самой исторической действительности и направляется к ее правильному воспроизведению, то здесь не может быть узко личных целей. Их стараются иногда открыть по связи с упоминанием имени Феофила. Почитая последнего за высокопоставленного сановника, догадываются, что Лука хотел воспользоваться его влиянием для своих непосредственных потребностей. В этом духе комментируется и темное упоминание Мураториева каталога о какой-то юридической компетентности спутника Павлова, которая точнее квалифицируется при отожествлении juris studiosum secundum фрагментиста с греч.νομικός220. Отсюда дальше заключают, что оба писания Луки были апелляционными прошениями в пользу обвиняемого Апостола пред судом Нерона221во время самого процесса222чрез посредство или чрез привлечение на свою сторону столь видного чиновника223. Другие только расширяют объект этого юридического попечения и думают, что третье Евангелие было вторичною апологией того благовестия, за которое всю жизнь был первым и горячим борцом сам св. Павел224. Иные сливают оба эти момента, говоря, что это есть «защита дела христианства и Павлова»225, или оправдание языческой миссии226юридическим путем и методом в том смысле, что новая вера имеет все права religionis licitae и ее провозвестник не должен вызывать ни тревожных подозрений, ни судебных преследований.

Во всех этих суждениях и построениях много преувеличения. Конечно, в Луке заметно проглядывает сведущий в юриспруденция человек, и уже Тертуллиан как будто усвоял третьему Евангелию юридически апологетические свойства, называя его (- вместе с латинским текстом Иринея Contra Marc. IV, 2, 5 -) техническим термином digestum (Adv. Marc. IV, 5: M. lat. II, 366), т. e. систематически подобранным юридическим сборником. При всем том еще более несомненно, что у третьего синоптика юридический элемент не выступает с таким преобладанием и потому не мог получать доминирующей роли в авторских планах. И у него мы читаем, что новое Евангельское изображение стремится восполнить недостаточность первоначального катехизиса, который нуждался в обеспечении и обосновании. Ясно, что все запросы исходят не от самого учения и не от учителей, а от воспринимающих и слушающих. По этой причине для доктрины и ее провозвестников не предполагается и прямой надобности в апологетических ограждениях, как выше было констатировано, что Евангельские факты убеждают самым своим историческим раскрытием, вызывающим почтение к их победной энергии. Посему нельзя переносить центр тяжести на дело и деятелей, а тогда исчезают всякие предпосылки для гипотез о пристрастной тенденциозности или предумышленности построений. Этим в корне подрываются все теории о партикуляристическом павлинизме Луки. Теперь они уже не провозглашаются с прежнею резкостью и встречают достаточную оппозицию227, однако эти отрицания иногда покоятся просто на предположении, что подобные павлинистические течения заключались в самом позднейшем христианском созерцании, которое Лука лишь отражает с известною точностью228. Сущность вопроса от этого совсем не меняется.. Он остается в прежнем своем содержании и с обычною неудовлетворительностью, неизбежною при всякой предвзятости. Тут заранее допускается, что св. Павел был благовестником партийным, глубоко отличным от «самовидцев» по духу своих воззрений, эллински свободных. Этот тезис приобрел в некоторых кругах аксиоматическую внушительность, но применение его к рассматриваемому конкретному случаю и служит для него наглядным изобличением. Этой индивидуалистической окраски совсем нет в обоих писаниях, а – напротив – встречается в них много такого, что радикально противоречит сему, ибо – при ощутительном ветхозаветно-евраистическом колорите – часто и энергически констатируется внутреннее сродство христианства с божественным домостроительством в Израиле. И если критики отсекают эти части третьего Евангелия и возвращаются к тексту Маркиона, то здесь лишь фактическое доказательство, что неправда всегда ведет к насилию. В нашем примере это тем неотразимее, что у третьего синоптика и в книге Деяний не видно прямых следов непосредственного влияния Павлова229даже в подборе и освещении фактического материала. Это – бесспорная истина, поелику едва ли позволительно сомневаться, что автор совсем не пользовался посланиями Павловыми, как источником среди других пособий230. Но исторический Лука должен был знать об этих драгоценных документах и был бы обязан непременно утилизировать их, если бы он считал Павла носителем особых доктрин и желал быть сам партизанским распространителем их, а Лука апокрифический являлся бы продуктом павлинистического движения и по необходимости отражал бы все его типические черты, которые отлились в Павловых писаниях. Глубокое воздействие последних на труды священного историографа одинаково требуется при обоих пониманиях, но этого там нет в желательной для теории степени. В этом отношении доходят даже до такой крайности, яко бы Лука вовсе и не был павлинистом, хотя знал и применял павлинизм, который сохранился лишь у Маркиона, да и то в извращенном виде231. И причина сего в том, что Павел «был и остался иудеем»232и, следовательно, развивает и утверждает иудейский, ветхозаветно – теократический универсализм. Лука, чуждый иудейской крови и теократического умонастроения, не мог смотреть с такой точки зрения; это был эллин с глубокою личною проникновенностью иудейским первохристианством, которое он и претворял в универсализм эллинский233. Здесь больше субъективного остроумия, чем объективной серьезности. Единым для обоих отличием был универсализм, но можно ли говорить, что для одного он был иудейский, для другого эллинский? Разумеется, нет, потому что это эпитеты-ограничительные и не свойственные самой природе универсализма, который при той и иной квалификации превратился бы просто в иудейский, либо в эллинский деспотизм, опирающийся на принуждение и порабощение. Это абсолютно противоречит существу христианства, и у него возможен был универсализм только собственный, отрешенный от всяких космических стеснений и условностей, т. е. надмирный и божественный. Таков он в равной степени и у Павла и у Луки. Правда, первый энергичнее выражает свою приверженность к истинному иудейству и пригодность для него христианской универсальности, созидающий нового Израиля, но Павел, все-таки, по – преимуществу был Апостолом языков и предлагал им неиудейское Евангелие, приспособленное к эллинскому восприятию, хотя и обоснованное не на эллинских предпосылках, напр., натурального сродства всего рода человеческого. С другой стороны, Лука особенно выдвигает универсальную благость спасения Христова, но во имя древних заветов богоизбранного Израиля и на всех членов его простирает общее для всех искупление. Здесь разность оттенков лишь отчетливее обнаруживает единство исповедания по единству исповедуемого факта, лишь с некоторыми градациями – созидающего первоисточника у Павла и солидарного применения у Луки. Эта соподчиненность обоих одному фактическому императиву и индивидуальные особенности каждого только ярче свидетельствуют, что тут нет, и не может быть павлинистической тенденциозности ни у самого учителя, ни у его ученика. В таком случае окончательно крушатся критические гадания, будто произведения Луки были плодом (благонамеренных) усилий павлиниста позднейшей формации к примирению двух партий, причем они обе живут совместно, или же торжествующий ослабленный павлинизм ищет соглашения с историческим прошлым в духе начал возобладавшей кафолической церкви234.

У писателя не обнаруживается иного приспособления кроме возможной точности в копировании подлинных явлений. Его «тенденциозность» будет лишь фактическою телеологичностью, а не предумышленным прилаживанием объективного содержания к несвойственным целям, изобличающим «узкого апологиста»235. Этим предрешаются суждения об эвионитском характере третьего Евангелия, в котором ради таких интересов подчеркивают, будто в нем чрезмерно унижается богатство чуть не по его натуральной злостности, а в противовес ему восхваляются спасительность бедности и благотворность милостыни. В эту интерпретацию иногда вносят единственную поправку, что таково было общехристианское убеждение позднейшей истории236, но в результате все равно, исходит ли данный принцип от одного или нескольких лиц. Что до его прочности, то она очень не высокой пробы. Факты подобного рода встречаются у Луки, – только они не имеют у него указанной теоретической крайности. Аргумент сему в том, что тожественные или аналогичные примеры отмечаются всеми синоптиками (Лк. V, 1 – 11 ср. Мф. IV, 18 – 22 и Мрк. I, 16 – 20; Лк. IV,27 – 28 ср. Мф, IX, 9 и Мрк. II;14. Лк. XVIII, 25 ср. Мф. XIX, 24 и Мрк, X, 25), и этих случаев ничуть не меньше, чем исключительно свойственных третьему Евангелисту, который опускает немало элементов этой категории, упоминаемых двумя первыми синоптиками (см. Mф. III, 4 и Мрк. 1, 6; Мф. XШ, 22 и Мрк. IV, 19; Мф. XIX, 29 и Мрк. X, 29), и принимает эпизоды совсем обратного характера (Лк. XVIII, 20. XXII, 27. XXIII, 50 – 51. VIII, 3. I, 79). Выходит на поверку, что эвионизм чуть ли не больше опровергается евангельским текстом. Значит, гипотеза фальшива и не соответствует предмету237.

В конце всего получается, что у Луки нет посторонних тенденций238, и он не усвояет Евангельской истории особой знаменательности – сверх той, какая заключалась в ней реально. А это суть божественные дела с неотлучною от них убедительностью, которую только и должно в целости воспроизводить описание. Задачею последнего может быть лишь стремление приобщить читателей к подлинному источнику христианской спасительности для беспрепятственного пользования им. Тут Евангельская историография совпадает с благовестнической катехетикой и одинаково направляется к тому, чтобы обеспечить среди людей живое влияние «извествованным вещам» пропорционально их собственной важности и внутренней энергии, – только «символ» оглашения теперь обосновывается с научно – объективною подробностью. Этим самым