Вопрос этот отличается литературно критическою сложностью и не может быть решен теоретически. Причины сему следующие.

Все согласны, что Лука имеет большие историографические достоинства, как исторический повествователь, как мастер слова, тонкий стилист388с литературным искусством эллина389почти несравнимым390, с великим даром стилистической подражательности самым разнообразным лицам и компликициям391. Но именно отсюда и возникают законные сомнения и подозрения. Языковое мастерство отличается чисто эллинскими особенностями и связывается с писательской небрежностью в отношении историко-фактической, реальной точности392, Мы знаем, что св. Лука умеет глубоко и интимно входить в существо действующих лиц и чрезвычайно удачно по содержанию и форме усвояет им те или иные речи. Естественно спрашивается теперь, не были ли эти последние ловким изобретением самого писателя и не ретушированы ли им по своему, даже вопреки разумеемому оратору, хотя бы и на основании некоторых документальных материалов? В случае утвердительного ответа весь дидактический материал третьего Евангелия и Деянийутрачивает всякую объективно-историческую ценность, а об изображаемых персонажах мы должны будем думать, что они рисуются по субъективному авторскому шаблону – с известной тенденциозностью и индивидуальным пристрастием.

Подобные предположения тем допустимее, что все такое было свойственно древней историографии, которая вовсе не культивировала реализма, любила творить типы и наделять их желательными речами и манерами. Это мы видим уже у раннейшего из специальных историков, Геродота, когда он, говоря о междуцарствии в Персии (III, 80–82), вывод сановников с рассуждениями о преимуществах демократии, олигархии – в духе греческих софистов и с явным расчетом оправдать защитника последней Дария. Тут не столько историческое повествование, сколько прозаическая драма, где вместо живых фигур – характеры, вместо исторического действия – сценические представления. Нам даются как бы «небылицы в лицах». У Фукидида прямо преобладает риторика – в длинных и обработанных речах, которые отражают более специально-политические взгляды писателя, чем подлинную историю. Саллюстий в рассказе о заговоре Катилины сам присочинил фразистые орации римских сенаторов, хотя был при данных событиях и мог непосредственно слышать и пунктуально воспроизвести все, что там говорилось в то время. Одинаковые особенности наблюдаются у других классических историков (напр., Диона Кассия и Тацита) и этим самым удостоверяются в своей общепринятой нормативности.

Необходимо ожидаются аналогичные приемы и у Луки, который по своим дидактическим частям стоит в середине между Геродотом и Тацитом, с их этически – драматическими тенденциями, и между сторонниками риторических интересов, Фукидидом и Саллюстием. Всюду у него господствует идея над фактами, к которым он довольно невнимателен и, не соблюдая точности, часто впадает в дисгармонии. Медицинская тренировка, признаваемая за Лукой, не спасала его от указанных дефектов, ибо не имела современной пунктуальности, за отсутствием физиологически анатомического фундамента, и не полагала строгого различия собственно медицины и всяких вероисцелений. И нельзя отрицать, что Луке не чужд был этот взгляд на христианство, как чудотворную врачебную силу393, для которой лица служили только объектами применения. Все убеждает, что у Луки царит дух греческой историографии, небрежной в отношении фактической детальности, но пристрастной к типологическому методу, причем люди и события просто олицетворяют известные истины своими словами и поступками. А Лука находится под обаянием своих великих идей, которые были для него реальнее самых фактов. Эта духовная склонность должна была особенно обнаруживаться в сообщаемых речах, – и в книге Деяний они, яко бы, носят такие черты, что ими явно лишь иллюстрируются разные стороны и направления первенствующего христианства в его развитии ко всемирному распространению и всецелому возобладанию. Фактические случаи всегда слишком тонко подходят к дидактическому содержанию, а оно вполне оправдывается ими, но это сплошное и гармоническое соответствие выглядит крайне искусственным.

В итоге констатируется, что у Луки художественный литературный мастер, как будто, поглощает и топит реалистически-точного историка, много отнимая у его трудов объективной значимости. Так достоинства разрешаются недостатками, а мы существенно ограничиваемся в драгоценных материалах для первохристианской эпохи. С такими печальными результатами нельзя примириться без самой тщательной проверки, которую и произведем сначала по отношению к речам Павловым в книге Деяний.

1)Речь в Днтиохии Писидийской (Деян. XIII, 16–41) является первым сохранившимся опытом специального миссионерского опыта св. Павла, и по ней тем резоннее судить об исторической точности Луки, что там он не присутствовал, а значит, если эта речь исторически приемлема, – это еще более бесспорно для других, где Дееписатель был сам; если она сомнительна, – тогда дозволителен скептицизм и касательно всех остальных, раз он не постеснялся допустить измышления в самом невыгодном для него случае.

И нам энергически подчеркивают сходство с речами Петра и Стефана, которые своей общностью могут внушать, что тут мы имеем авторские loci topici, а вовсе не слова живых лиц. Но теории о принципиальных догматических различиях между Павлом и «предними» и о радикальном перевороте, произведенном проповедью Стефана в сторону подготовленного им павлинизма, суть лишь критические фикции, и мы не менее законно можем выводить из отмеченной общности, что у Апостолов была независимая, объективная основа в одном и обязательном для всех предании.

Для подрыва Антиохийской речи требуются точные конкретные данные, а таких нет. Речь эта носит ветхозаветно-библейский колорит и, изложив кратко судьбу богоизбранного Израиля, констатирует совершившееся смертью Христовой спасение, к которому и призывает «детей рода Авраамова» и боящихся Бога. Библейский колорит вполне понятен для «слова наставления» в синагоге после чтения закона и пророков при обращении к иудеям и прозелитам. Библейские места цитируются и комментируются Павлинистическим способом. Не совсем ожиданное упоминание Иоанна Крестителя объясняется тем, что его ученики встречались и, очевидно, имели влияние в Малой Азии и по эллинистическому миру (Деян. XVIII, 25, XIX,3). Содержание и характер речи – достаточно Павлинистические и соответствуют ее цели. Желая привлечь доверчивое внимание слушателей, св. Павел, как иудей к иудеям, говорит о дорогой для всех их национальной истории, затем от рассмотрения Ветхого Завета переходит к обетованному в нем Избавителю, свидетельствует о Его смерти и небесном превознесении и оканчивает увещевательными предостережениями: – разве все это не было самым натуральным в разумеемых исторических условиях? Конечно, тут не находится специально Павлинистических доктрин, но последние в своей острой исключительности изобретены критикой, а с другой стороны, мы не видим их, напр., в посланиях к Фессалоникийцам, ибо св. Павел знал и умел сообщать и умалчивать важнейшие догматические пункты своевременно и уместно по своим миссионерским интересам.

Следовательно, для Ангиохийской речи вполне понятно Павлинистическое ее происхождение по материалу и по способу обработки.

2)Труднее для подобной оценки речь Апостола Павла в Афинах (Деян. XVII, 22–31), потому что она специально приспособлена не к язычникам вообще, а лишь к определенной Афинской публике, для которой могла быть вполне удачной заметка о «неведомом Боге». Правда, для нас она связана с некоторыми неясностями, но в ораторско-миссионерском отношении конструирование речи на тезисе о неведомом Боге, который не должен быть превращаем в неведомых божеств, есть мастерской прием, и проф. Ап. Гарнак справедливо не видит оснований, почему бы его надо непременно усвоять Луке, а не самому Павлу394. Ведь по существу задачи, проповедник для своего успеха должен был в самой скептической аудитории найти убедительную для слушателей точку опоры. Для иудейства служила такой ветхозаветная почва, а в язычестве ее представляло лишь чувство неудовлетворенности при искании «неведомого» и – следовательно – с готовностью принять открываемого и познаваемого. Ясно, что пункт отправления взят правильно, но тогда прямо предначертывался и дальнейший путь – решительного обличения идольства и неизбежной ответственности за приверженность к нему пред судом Предопределенного Мужа, по воскресении Его. Все развитие мыслей и натурально и логично, как и фактические материи безусловно вероятны, ибо образованные греки, – даже при теоретическом отрицании народного культа, – готовы были оправдывать последний посредством аллегоризации и слишком мало ценили эсхатологию, в крайнем случае допуская разве поглощение человеческого бытия на лоне природы. Посему была существенная необходимость напомнить об этой важнейшей религиозной истине, а она показалась слушателям больше курьезной, чем серьезной. Все это должно было внушить, что в этой среде пока нельзя было рассчитывать на сколько-нибудь солидный успех, почему единственная плодотворная задача могла теперь заключаться лишь в том, чтобы разбудить дремлющие души от духовной спячки, зародить в них сомнение насчет своего квиетизма, расшевелить и оживить высшие влечения. Это вызвало некоторую общность содержания, сходную по характеру с аналогичным обращением Павла к язычникам в Листрах (Деян. XIV. 15 –18). В силу этого понятно, что в Афинской речи нет Павлинистической доктринальной отчетливости, и проповедник не касается человеческих обособлений, уничтожаемых только во Христе, но выразительно говорит о его натуральном единстве, чтобы обеспечить влияние для благодатного примирения, а последнее утвердить на природных взаимных связях всех людей и на врожденных стремлениях их к Богу.

Эти концепции, не воплощая всецело павлинизма, вполне согласны с ним. Общность материй не давала удобства для детального построения, и отсюда не удивительно, что Афинская речь не отличается картинной экспрессией, но этим удостоверяется и ее фактическая историчность и совершенная пунктуальность Луки. Дееписатель, конечно, был способен «сочинить» более блестящий образец, однако предпочел умеренность по вниманию к документальным известиям о том, где он, по-видимому, не был. На то же указывает и объективная заметка о малом успехе Афинского проповедничества395, ибо зачем было изобретать целые эпизоды и украшать их ораторскими цветами вопреки основным тенденциям о победоносном распространении христианства, когда оно здесь рисуется потерпевшим чуть не фиаско? Между тем тут приложено немалое стилистическое усердие, так как по своей эллинской форме Афинская речь является классической и одна она способна создать самую высокую литературную репутацию396. В ее подлинности убеждает и вся дикция – очень своеобразная, но не специфически Лукина, поскольку имеется лишь одно слово, свойственное Луке (καθότι), при 19 нелуканистических. По формальной обработке ее нельзя назвать и прямо Павлинистической ввиду наличности 14-ти непавлинистических терминов, но все-же бесспорно, что в ней одно слово – специально Павлово (σέβασа) и два характерных для Павлова вокабуляра (εύκαρπείνиάνθρώπινος) нелуканистических слова. Во введении к речи (Деян. XVII, 16 – 21) – совсем иная пропорция: 9 нелуканистических речений при трех явно луканистических:διαλέγεσθαι,είς τάς άκοάς,σταθείς. Все эти особенности требуют согласиться, что у Луки был документальный отчет, в котором он немного редактировал вступление, а реферат речи оставил в возможной неприкосновенности. И если еще дозволительны какие-либо сомнения, то, простираясь исключительно на качества источника, они тем сильнее оттеняют историческую объективность Луки. Отсюда и общий вывод формулируется у проф. Ад. Гарнака так: «что касается речи в Афинах с ее прелюдией в XIV, 15 слл., то, – если критика когда-нибудь снова найдет глазомер и вкус, – никто больше не станет отвергать, что здесь гениальность в подборе мыслей столь же велика, сколько и историческая верность, хотя бы она в немногих словах обобщала то, что Павел, вероятно, предлагал язычникам в основоположительных миссионерских проповедях»397.

3)Речь св. Апостола Павла в Милете к Ефесским пресвитерам (Деян. XX, 18–33), будучи весьма знаменательной по обстановке и по случаю произнесения, должна была твердо запечатлеться в душе присутствовавшего там Луки и имеет все данные в пользу своей исторической подлинности398, будучи обобщением подлинных слов Павловых399. К этому заключению принудительно наклоняет сильное созвучие ее с Павловыми посланиями, почему она иногда (Schulze в „Studien und Kritiken» 1900. S.123) считается прямо скомпилированной из 1 Фесс., как другие (напр., W. S oltau в «Zeitschrift für die neutestamentIiche Wessnschaft» 1903, S. 123 – 154) применяют это наблюдение в подрыв достоверности всех Павловых речей в книге Деяний. Но это есть уже одностороннее и тенденциозное толкование, а бесспорен собственно факт частых и характерных совпадений.

a)  Деян. XX, 19: «... работая Господу (δίλεύων τφ Κυρίφ) со всяким

смиренномудрием и многими слезами».

Ср.

Рим. I, 1: «Павел – раб (δοῦλος)Иисуса Христа».

1Кор. II, 3: «и был я у вас в немощи и в страхе и в великом трепете».

2Кор. X, 1: «я же лично между вами скромен»

b)  Деян. XX, 20: «я не пропустил ничего полезного, о чем вам не проповедовал бы».

Ср.

1Кор. X, 33: «и я угождаю всем во всем, ища не своей пользы, но пользы многих».

c)               Деян. XX, 24: «...разве еже скончати течение мое (τον δρόμον μου) с радостию».

Ср.

Гал. II, 2: «да не како вотще теку, или текох» (τ έχω ῆ ἔδραμον).

d)               Деян. XX, 32: «и ныне предаю вас Богу, могущему дать вам наследие со всеми

освященными».

Ср.

Кол. I, 12: «благодаря Бога и Отца, призвавшего нас к участию в наследии святых во

свете».

e)               Деян, XX, 33 – 34: «Ни серебра, ни золота, ни одежды я ни от кого не пожелал. Сами

знаете, что нуждам моим и нуждам бывших при мне послужили руки мои сии».

Ср.

1Фесс. II, 9: «вы помните, братия, труд наш и изнурение: ночью и днем работая, чтобы не

отяготить кого из вас, мы проповедывали».

1Кор.IV,12:«и трудимся, работая своими руками».

2Кор. XI, 9: «…да и во всем я старался и постараюсь не быть вам в тягость».

f)               Деян. XX, 35: «так трудясь, надобно поддерживать слабых».

Ср.

Рим. XV, 1: «мы, сильные, должны сносить немощи безсильных».

Этими сопоставлениями вполне подтверждается давно известная истина, что «никакой другой отрывок в книге Деяний не соприкасается с Павловыми посланиями ближе, чем именно эта (Милетская) речь», причем важно, что «и самые темы ее не встречаются больше во всей книге»400и, следовательно, являются действительно вызванными описанными историческими условиями, к которым точно подходят.

Приведенные параллели, склоняющие в пользу Милетской речи, находят подкрепление и в некоторых ее особенностях. К ним относится, напр., не вполне выдержанная обработка ее, неестественная в литературной компиляции, и совершенно понятная в устном изложении: так, на стихе 32-м все развитие, достигнув логического завершения, должно бы прерваться, между тем дальше следуют еще мелкие указания. Возражают, что стих 28-й постулирует к епископальному устройству в форме неизвестной св. Павлу, но этот предмет – крайне темный и не может служить решительным аргументом в какую либо сторону уже потому, что в данном пункте никакого противоречия с апостольскими воззрениями не усматривается и не отыскивается. А затруднительность в стихе 28-м сочетания, по которому искупительная кровь провозглашается Божией, хотя разумеется Христова, скорее говорит о пунктуальности воспроизведения, ибо фальсификатор не допустил бы подобной неловкости. Едва ли серьезна ссылка и на стих 29-й, поскольку Апостол Павел по опытам своей жизни должен был предвидеть опасности для своих общин от проникавших туда лютых волков, о чем слишком мучительно свидетельствовали, напр., Коринф и Галатия. Самый язык носит чисто Павлинистическую типичность, ибо мы имеем специально Павловы реченияπλήνὂτι,καί νῦν ίδού,δεσμά καί θλίψεις,νουθετεῖν, или характерно Павлинистические, но чуждые Луке:μή φείδεσαι,ταπεινοφροσύνη,ύποστέλλεσθαι,νυκτά καί ήμέραν,ό συμφέρov. Глаголπεριποιείσαιсвойствен Павлу (1Тим. III, 13) и Луке (Еванг. XVII, 33), однако употребляется у них в разных смыслах, а в Милетской речи (Деян. XX, 28) имеет строго Павлинистическое применение.

4)Речь пред прокуратором Феликсом (Дян. XXIV,10 – 21) служит образцом судебно-юридической апологии и с этой стороны является единственной в своем роде, драгоценнейшей для нас и потому, что дает нам некотороепонятие о защите Апостола в Риме пред судом Кесаря, а в посланиях св. Павлу не приходилось становиться на такую юридическую точку зрения. Посему ее можнооценивать лишь по внутренним признакам. Здесь преждевсего примечательно строгое соответствие содержания с целью и положением вещей. Пред языческим правителем,формально смотревшимна все«дело Павлово», было совсем бесполезно дебатировать догматические вопросы, но требовалось только доказать отсутствие «состава преступления» в гражданско-юридическом государственном смысле. К этому именнои направляется вся аргументация, которою Апостол старается убедить, что он совершенно неповинен в происшедших беспорядках, к чему не имелось повода у фарисеев и догматически, ибо оратор был и остается солидарен с ними касательно воскресения мертвых. Во всем этом получается впечатление непосредственного воспроизведения, которое обеспечивается и (вероятной) наличностью Луки при данной речи. Достаточное искусство юридического построения согласно с известным нам образом Павла – миссионера, умевшего прекрасно приспособляться ко всякой обстановке (ср., напр., 1Кор. IX, 18 слл.) и здесь – в качестве римского гражданина пред римским сановником – судьей – удачно и уместно пользующегося приемом captatio benevolentiae. но последнее не было простой лицемернойловкостью льстивого говоруна, а миссионерски мудрым и фактически обоснованным склонением слушателей в пользу великих и спасительных истин: это верно для речей настоящей, Афинской (Деян. XVII. 21),пред синедрионом (XXIII, 6) и пред Феликсом (XXIV.10)401. И едва ли приемлемо для чистой науки и убедительно для кого-либо голое предположение,что анализируемую речь скорее мог составить Лука, когда мы видим, что она вполне натуральна и в устах св. Павла. И если эксплуатируют (Prof. H. H. Wendt), что недостойно Апостола выдвигать единственный пункт сходства своего с фарисеями, умалчивая о множестве различий, то как же иначе он и мог действовать в интересахсоздания благоприятной атмосферы для обсуждения? А о принципиальных разногласиях фарисеи хорошо были осведомлены и св. Павел нимало не скрывал этого пред ними, теперь же (Деян. XXIV, 21) просто применяет бывший случай при рассмотрении в синедрионе данного дела (XXIII. 6 сл.), в котором доктрина воскресения мертвых вообще привлекала большое внимание (XXIV, 15). Заявление о приходе Павловом в Иерусалим для доставления милостыни народу своему оспаривают тенденциозно, поскольку это вероятно и фактически и по исторической Важности. Идея всеобщего воскресения – праведных и неправедных – напрасно считается непавлинистической, и потому на нее нельзя с неотразимостью опираться в полемике против подлинности обозреваемой речи. Если в литературной шлифовке и усматривают следы Лукиной ретуширующей руки, то нельзя все-же забывать несвойственных для нее, но характеристичных для Павла реченийάπρόσκοπος,συνε δησις,δι’τῶνпри вероятности для него ἂπαξ λεγο ένωνвродеευθύμωςиασκείν.

5–6). Речи в Иерусалиме при аресте (Деян. XXII, 1–21) и в Кесарии пред Агриппой(Деян. XXVI, 2–29) имеют много общего, и это оправдывается общностью положения Павла, который в обоих случаях говорил перед иудейской аудиторией и должен был апеллировать к иудейскому религиозному сознанию. Не менее естественно и законно, что в этих речах преобладают автобиографические детали. Апостол стоял пред лицом непосредственной опасности, когда требовалось только устранить роковой взрыв и было бы совсем некстати входить в отвлеченные догматические словопрения. Нужно было просто успокоить взволнованные страсти, и воспаленные предубеждения оскорбленного религиозного чувства, а для сего важно было лишь доказать, что он – не изменник, не предатель и не богохульник. Разумеется, тут ссылки на очевидные для всех факты жизни были самыми уместными и убедительными. Правда, пред Агриппою II-м св. Павел касается мессианских чаяний и доктрины воскресения мертвых, но столь коренные истины веры, конечно, не чужды были уму этого развращенного царя и напоминание о них могло служить к пробуждению его национально – религиозной совести в пользу обвиняемого носителя национальных еврейских идеалов. С этих сторон все в обеих речах натурально.

Верное, в общем, – это суждение однако подвергается большим подозрением в частностях, ибо в фактических сообщениях встречается немало дисгармоний в самой книге Деяний и в посланиях Павловых. Это имеем по отношению к важнейшим моментам – истории Павла – о его обращении (Деян XXII, 6. XXVI, 12 и ср. IX,3; 1Кор. XV, 8) и о поручении ему благовествования в языческом мире (Деян. XXII, 14. XXVI, 15 и ср. IX, 13; Гал. I, 11, 15). Бесспорно, что по этим пунктам есть некоторые диссонансы, но неужели их совсем не замечал Дееписатель? А если, «да», то зачем ему было «сочинять» три, даже четыре (включая Римскую в главе XXVIII-й) речи и самому вносить в них заведомые несогласованности? Не вернее ли научно принять, что он имел надежные, авторитетные и обязательные для него источники, которые и воспроизводит с полной объективностью402? Засим, несомненно и то, что разумеемые несоответствия вовсе не столь существенны в рассматриваемом вопросе. Характерно уже то, что дисгармония с самосвидетельствами Павловыми весьма слабая и потому ничуть не исключает подлинности анализируемых речей. Наоборот, гораздо больше расхождений с другими указаниями самой книги Деяний, но это скорее говорит о добросовестности Луки, неприкосновенно цитирующего свои источники без искусственного взаимного приспособления их. При известном литературном мастерстве, ему, конечно, легко было избежать всяких контрастов между собственными композициями. И нельзя здесь ссылаться на его эллинистическую невнимательность к реалистическим деталям, ибо вопрос шел о наиважнейших фактах, с которыми Лука связывает все свои построения до того, что последние на них держатся и с ними падают. Тут авторская небрежность прямо немыслима, а точность тем более допустима, что несогласованность усматривается нами лишь потому, что самые события недоступны нам в подробностях, которые могли вполне примиряться realiter. Вообще, содержание не представляется невероятным в устах Павла, а древне-греческая пословица «жестокости есть противу рожна прати» (Деян. XXVI. 14), употребляемая у Эсхила (Agam. 1б24) и Пиндара (Pyth II, 173) с небольшими изменениями, для него не менее правдоподобна, чем присловие «несть во угле сотворено сие» (XXVI, 23), поскольку они были распространенными и могли ходить в Палестине по-арамейски.

В языке обеих речей находятся особенности, которые объясняются их свойствами. Апология пред иудеями есть перевод с «еврейского» и потому удерживает арамаизмы в XXII, 19– 20 и, вероятно, в XXII, 16. Естественно, что этот перевод принадлежит Луке и отражает его языковые качества (а не Павлинистические) –σύνειμι,εύλαβίς,έξαίφνης(еще у Мрк. XIII, 35),ὐτῇτῇωρα έπιστάς. Вопреки сему, в речи пред Агриппой при 8 явно Луканистических речениях встречается не менее 12-ти, которые свойственны лишь Павлу, а не Луке. В двух терминах, общих обоим, сохраняется исключительно Павлинистический смысл: ἠγείσθαι­почитать себя (XXVI, 3) –10 раз (кроме Евр.) в таком значении у Апостола языков (2Кор. IX, 5. Филипп. II, 3, 6, 25. III, 7, 82. 1 Фесс. V,13, 2 Фесс. III, 15. 1Тим. 1, 12. VI, 1) и ни однажды у Луки;καταντᾷνметафорически (XXVI, 7) лишь у первого (1Кор. X, 11. XIV, 36. Еф. IV, 13. Филипп. III, 11), между тем у второго всегда буквально (Деян. XVI 11. XVIII, 19, 24. XX, 15. XXI, 7. XXV, 13. XXVII, 12. XXVIII, 13). Употребляется (XXVI, 4) аттическая формаῖσασιν(-вместоοῖδασιν-),но она применяется именно у эллинского благовестника в Ефес. V, 5.

Обзор Павловых речей в книге Деяний дает благоприятный результат в пользу возможной исторической точности Луки. Это заключение подтверждают и