Писатель его приравнивает себя к предшественникам и усвояет общую цель –άνατάξασθαι διήγησίν. Желалось дать в связной картине рассказ соответственно свидетельствам «самовидцев», т. е. от начала возникновения Евангельских «вещей» и до момента их «извествованности». На этом пространстве должно быть множество отдельных эпизодов, которые, совмещаясь в этом целостном изображении (=σῦν–τάξασθα), нанизывались один на другой в последовательной преемственности (=άνα–τάξασθαι), хотя бы, при воспроизведении их посредством памяти или припоминания (Prof. Fr. Blass). Но если завершительное раскрытие событий служит к утверждению их и к убеждению в них, то лишь потому, что имеет для себя прочную основу в раннейшем течении, все моменты которого тоже взаимно солидарны и подкрепляют друг друга. В хронологической смене схватывается не просто внешнее чередование, а в нем всюду подмечается внутренняя гармония, когда все частности солидарно и прогрессивно ведут к обнаружению своей идеи, почему завершение служит для нее уже фактическим оправданием. Ясно, что пред нами рисуется исторический прагматизм в научном воспроизведении прошлого, и в этом отношении третий Евангелист не разнится от «многих», замышляя – подобно им – дать прагматический отчет о Евангельских «вещах».

Тогда – при единстве цели и средств – не оказывается ни мотива, ни оправдания для новой работы, если она не хочет быть только арифметическим увеличением готового. Загадка разрешается тем, что, располагая хорошим материалом, «многие» лишьέπεχείρησανпри осуществлении взятой задачи. Vox ambigua – этот глагол у классиков (напр., Cyrop. II. 2: 23; см. у Passow, WB. I, 1, S. 33) не говорит прямо о самом качестве «начинаний» непременно в дурном смысле82и в Новом Завете описывает их не столько по этическому характеру, сколько со стороны успешности или неуспешности, к чему именно относятся и качественные определения. В этом последнем смысле здесь преобладают и оттенки неблагоприятные – для означения неудачи «попыток», напр., при покушении эллинистов убить Павла (Деян. IX, 29) и заклинателей иудейских воспользоваться для исцелений именем Господа Иисуса (Деян. XIX, 13 и ср. 14–16). Писатель второй книги Маккавейской однажды выражает (II, аl. 30) этим термином просто старание (ζωγραφείν έπιχει οῦντἱ«живописати начинающему»), необходимое для выполнения задуманного «начинания», и в другом месте констатирует больше бесплодность предприятия с напрасной, хотя бы и усердной, тратой сил (VII, 19. «ты же да не возмниши неповинен быти, богоборствовати начен»,θεομαχείν έπιχειρήσας). Поэтому нет филологических оснований соглашаться с древним пониманием, что в «прологе» разумеются непременно еретические литературные фабрикации, авторы которых равны ветхозаветным лжепророкам и даже хуже их83). За этические свойства делания им не высказывается ясно и «скрытого обвинения», какое находил тут Ориген84. Не данное фразой, – это толкование совсем недопустимо по содержанию, ибо – иначе – Евангелист одинаковую тень набросил бы на себя самого, уподобляясь «многим» своею собственною речью. Верно не свыше того, что попытки их были неудачны, не достигали идеала поставленной задачи и – в нашем случае – не давали прагматического изображения. Конечно, при этом не оказалось надлежащей точности воспроизведения событий по их внутреннему существу и в результате не получилось завершительной убедительности в меру объективного достоинства самых предметов. Все это правда, однако здесь лишь недостаток, а не порок или грех.

Такая неудовлетворительность раннейшей репродукции и была солидным фактическим побуждением к литературному замышлению Евангелиста для выполнения прагматических требований историографии85. Ради сего он принял все соответствующие средства с явной оппозиционностью пробелам и недосмотрам «многих»86. Пред ним было уже некоторое завершение, но его важность и убеждающая энергия коренились в том, что им оправдывалось исходное начало, в котором и оно само освещалось в своем истинном значении. Понятно отсюда, что для обеспечения объективности описания необходимо было возвратиться к первоисточнику и, конечно, по тому пути, каким он протекал исторически до момента «извествованности». Это и отмечается эпитетомπαρακολουθηχότι, характеризующим свойства предварительных работ. Данный глагол встречается в Новом Завете при упоминании о сопутствии и возможно неотлучном пребывании кого-либо при другом (Мрк. XVI, 17. Лк. 1, 3. 1Тим. IV, 6. 2Тим. III, 10). В применении к литературным задачам этот термин будет. указывать «последование» за подлинным ходом событий при их изучении и письменном закреплении (ср. Роlyb. III,2: 2παρακολουθῆσαι σαφῶς ταίς...πράξεσιν άπό τῆς κα ά Πύρρον υπό Τιμαίου συγγραφέντ ν καιρῶν είς τηνКρχηδ νοςᾶλωσιν). Это восхождение по преемственности в цепи исторического развития должно было привести к началу, – и Лука, действительно, проник ᾶνωθεν– к самому историческому зарождению разумеваемых «вещей», или к тому хронологическому пункту87, от какого фактически отправлялось христианское движение. С этой стороныίνωθενвполне тожественно сάπ’άρχῆς88и разнится от него лишь субъективно по особенности (положения) лиц, из коих «самовидцы» присутствовали при фактическом начале, а Лука мог только мысленно подняться до вершины исторического течения. В этом смыслеάνωθενконстатирует объем приобретенных познаний, которые простираются от созерцаемого до возникавшего. Этот переход от настоящего к давно минувшему был возможен при единственном условии, что в промежуточных звеньях не было перерыва, и они захватывались во всей совокупности. Отсюда новый объективный предикат –πᾶσιν,указывающий содержание познанного, которое берется на всем протяжении и во всех существенных частях. Но в ученой репродукции такая объективная доскональность бывает неразрывна от субъективной пунктуальности осведомления. Если при непосредственном совершении не трудно следовать за событиями без малейшего разумения их, то при научном воспроизведены всякая фальшь будет роковой, ибо прагматическая связность исчезнет или нарушится, и нельзя будет свести концы с началами и наоборот. Теперь естественно у Луки является третий субъективный квалификат – (άκρίβῶς), знаменующий особенную отчетливость прозрения, когда факты развиваются в ученой концепции с тою стройностью натурального чередования и взаимной обусловленности, с какими они двигались исторически. Опять подчеркивается точность прагматического свойства, а потому тут нет прямого упрека «многим», которые – (подобно Папиеву Марку-) могли быть вполне аккуратными для отдельных событий в их обособленности, но без строгого внутреннего соотношения с другими. В последнем было несомненное преимущество Луки, и он превосходил обширностью перспективы и детальностью подробностей своего созерцания. Не удивительно, что пред его взором развертывалась стройная картина преемственного и всестороннего развития христианской истории.

В итоге приобретаем, что, оправдываясь неудовлетворительностью прежних попыток для предприятия своей, Лука усвояет ей характер прагматической связности на основании точного знания всех частностей. Но если «многие» не достигали этого при сходных условиях, то не имеем ли мы и здесь простого самообольщенного притязания? Для ответа необходимо разобрать, были ли удобства для осуществления этого намерения в наличном материале? Тогда определяется