Относительно их403высказывается то общее убеждение, что они слишком сглаживают и смягчают характерную типичность образа Петрова и приближают его к столь же стилизованному портрету эллинского благовестника, а это свидетельствует об активном творческом участии примирительных тенденций, которые принадлежат позднейшему периоду созидания «кафолической церкви». Понятно, что вместе с последними и соответственные речи Петровы переносятся из апостольской эпохи и оказываются совсем измышленными или совершенно извращенными при литературной обработке их в компиляции книги Деяний.

Это принципиальное суждение далеко не столь категорически подтверждается частными замечаниями и постоянно требует экзегетических натяжек и текстуальных насилий. Значит, в самой основе тут есть нечто искусственное, которое легко разоблачается самыми простыми соображениями. Для устойчивости формулированного заключения необходимо, чтобы оно оправдывало себя во всех своих предпосылках и успешно достигало своей научной цели. Но мы видели, что речи св. Павла чужды всякой нереальности и – напротив – отличаются достаточной исторической подлинностью. В таком случае по параллелизму с ними должны быть признаны не менее автентичными и речи Петровы, ибо те и другие будут одинаково соответствующими запросам и настроениям века Павлова, т. е. апостольского, когда жили и действовали оба эти великие благовестники. В этом убеждают и бесспорные фактические аналогии. В древнехристианских литературных памятниках мы имеем немало фальсификаций предполагаемого критиками свойства, и все они проникнуты духом решительной прямолинейности, не допускающей иринической постепенности и идейных компромиссов. Ограничимся ссылкой на близкие к нашей теме «Климентины», где Апостол Петр рисуется с некоторыми Павлинистическими налетами, но за то от св. Павла, как такового, не остается ничего индивидуального кроме еретического злочестия. Там один вытесняет и поглощает другого, а в Деяниях находим совсем иное, что «Лука не предпочитает ни которого из них»404и, следовательно, чужд самомалейших интересов намеренной аккомодации между ними, как и сама критика постоянно трубит о резком различии Петринистических и Павлинистических стихий у Дееписателя. Очевидно, во взаимном прилаживании не было надобности, поскольку именно таковы были подлинные исторические факты, вполне объяснявшие себя и поддерживавшие. В этом пункте критическая реконструкция терпит самое жестокое внутреннее поражение. По своим задачам она стремится к просветлению исторической примрачности, которая создается скудостью документальных свидетельств. От нее обязательно требовалось по самой цели, чтобы критика устранила наличную туманность и по возможности восполнила существующую недостаточность, а взамен этого предлагается безжалостно пожертвовать драгоценными материалами в виде Петровых посланий, которые отвергаются в качестве неподлинных. Получается ли что-либо особо полезное для веры и знания после такого героического самоотречения? Ведь тогда мы остаемся без всяких почти источников, а всем известно, что в безвоздушной пустоте свет не светит и ничего не освещает. . . Тоже неизбежно и в историческом познании, для обеспечения которого мы должны взять всю совокупность дошедших материалов в книге Деяний и в Петровых посланиях, не насилуя их заранее теоретическими предубеждениями.

Взглянем теперь на сохранившиеся «речи» Апостола Петра (Деян. I, 15 – 26. II. 14 – 36, 38 – 40. III, 4 – 6, 12 – 26.IV, 8–12, 19, 20; 24 – 30. V, 3–9. V, 29 –32. VIII, 20 – 23. IX, 34; 40; X, 26; XI, 18. XV, 7 – 11) при этих предположениях, которые ограждаются имеющимися документальными данными и должны быть проверены вытекающими применениями. А они в существе своем таковы.

Детальный анализ наглядно показывает, что по своему специальному содержанию Дееписательские речи Апостола Петра строго совпадают с его посланиями405и могут служить к ограждению или провалу последних. Во всяком случае взаимоотношение таково, что подозрения против посланий нельзя прямо переносить на речи, а признаки их вполне законно и справедливо распространять на первые, потому что апостольские речи сообщаются во всей их доскональной исторической обстановке и – следовательно – допускают конкретную проверку своей подлинности.

Тщательное сличение с изображаемыми Дееписателем условиями наглядно убеждает, что речи Петровы точно отвечают им по содержанию и тону, а – значит – и не должны возбуждать объективных сомнений в своей историчности. Иначе мы вынуждены будем отбросить и историческую часть Деяний и тем самым совершить научное самоистребление ради школьных теоретических фантасмагорий.

Можно ли понять и оправдать подобный сокрушительный разгром в полученном по законному наследству богатом достоянии? Пожалуй, это было бы несколько извинительно, если бы последнее оказалось фальшивым и фиктивным, ложно присвоившим неподобающую ценность. В этом смысле и говорят, что Дееписатель дает искусственно подделанный образ Петра, как иудаиста, но стилизованного по типу Павла, которому он был идейно противоположен и практически враждебен. Но что мы должны с необходимостью ожидать от Петра исторически? Он был еврей по роду и иудей по воззрениям, а принятие им христианства совершилось без тяжелых катастроф, предварявших обращение Савла. Справедливо заключать отсюда, что Петр усмотрел во Христе совершенную реализацию ветхозаветных иудейских чаяний и потому Господа Спасителя почитал окончательным их истолкователем, обязательным для всего Израиля по искупительному достоинству и по догматическому авторитету. Для него вполне натуральна апостольская миссия благовестника у обрезания, а в этой миссии не было ли самым естественным,что проповедник будет отправляться от священных иудейских традиций и разъяснять их в духе христианства, как божественного завершения всего спасительного промышления? С этими нормами, безусловно, гармонируют все Дееписательские речи Петра, являясь исторически совершенно уместными в его устах. Нет ни малейших уклонений в принципиальном отношении ради крайнего павлинизма, изобретенного и защищаемого критической тенденциозностью. Все подобные случаи освещаются неверно и пристрастно. Если сам Христос и Евангелие – эссенциально божественны, то Его лицо и дело тоже божественны и не могут быть скованы временными приспособительными рамками. Искупление и благовестие – универсальны и, безусловно, требуют соподчинения прежних аккомодативных методов, санкционированных, но преходящих и практически приспособленных к определенной национальной среде. И разве речи Петровы не подтверждают этого или дают нечто большее и неприемлемое идейно? Не скорее ли нужно сказать совсем обратное по документальным свидетельствам? В них весьма замечательно, что Петр мотивирует допущение язычников в Церковь Христову фактическими знамениями благодатного призвания и по причине их считает традиционные ограничения такими, которые теперь не могут препятствовать велениям божественного Духа (Деян. X, 47. XI, 17). Эту позицию фактического оправдания для универсального применения благовестия Христова св. Петр решительно держал и на Апостольском соборе (Деян. XV, 7 сл.), выражая свое исконное и принципиальное воззрение, что Евангелие в силу божественности своей необъятно по предназначению, но реально расширяется по прямым указаниям свыше. Есть ли это специфический «павлинизм», или обязательный «евангелизм», неотразимый для всякого при сознательном восприятии веры Христовой? И противоречат ли сему хоть сколько-нибудь данные Павловых посланий? В отчете о наиболее ярком эпизоде Антиохийского столкновения св. Павел раскрывает всецелое единство с Петром в принципиальном исповедании абсолютного господства спасительной веры, но решительно отмечает, что его великий собрат не сделал сразу и фактически не делал всех практических выводов, сообразуя их с повелительным голосом миссионерского опыта (Гал. II, 14 сл.). Не таковы ли по своей идейной стороне и все речи Петровы в книге Деяний и не ограждается ли их историческая реальность живым голосом Апостола Павла?

Дальше возможен разговор лишь о литературной обработке. А в этом отношении бесспорна Петринистическая оригинальность при несомненной Луканистической типичности406, но это сочетание наиболее вероятно исторически, и5о св. Петр говорил, конечно, по – арамейски, а. Лука хорошо знал этот язык и умел переводить на греческий удачно407, т. е. своим стилем, но с сохранением отличительных особенностей оригинала.

Внимательное рассмотрение убеждает в исторической подлинности речей Петровых и в точности воспроизведения их Дееписателем408. То же заключение оправдывает и