Если это был спутник Павлов Лука, то он располагал всеми данными для самых широких и пунктуальных осведомлений. Почерпая немало фактических сообщений от самого Апостола языков, ученик – врач больше всего обязан был ему принципиальным прозрением в самую сущность Евангелия Христова89и получил чрез него доступ к авторитетнейшим лицам первенствующей Церкви. Упоминание 1Кор. XV, 6 убеждает, что к тому времени еще много «самовидцев»90было в живых,а пребывание при эллинском благовестнике по необходимости приводило Луку в соприкосновение с этими кругами. И в древних известиях иногда указывается на его отношения к Петру91. Это вполне мыслимо по биографическим соображениям, но не менее дозволительно предполагать непосредственные встречи и с другими членами из сонма XII-ти. И Мураториев фрагмент замечает, что в acta omnium а р os t о 1 о г u m, Дееписатель изложил то, что sub presentia ejuis gerebantur, а Ириней прямо выражается, что он был «не только последователем, но и сотрудником Апостолов» (Contra haer. II, 10: I), «особенно же Павла» (ibid. Ill, 14: 1), Евсевий прибавляет. что Лука «больше всего находился при Павле и ревностно обращается с прочими Апостолами» (h.e. HI, 4: 7), откуда – согласно мнению древних (III, 24:16) – выводится, что в собственном Евангелии он передал несомненное сказание обо всем, справедливость чего достаточно узнал частью чрез сожитие и обращение с Павлом, частью чрез собеседование с остальными Апостолами» (III, 24: 15). К подобному решению склонялся и блаж. Иероним, говоря (De viris illustr. VII): Quidam suspicantur... Lucam non solum ab Aposlolo Paulo didicisse Evangelium, qui cum Domino in carne non fuerat, sed et a ceteris Apostolis... Igitur Evangelium, sicut audierat, scripsit. В древности это было распространенным суждением92, которое находит категорическое подтверждение в словах «пролога» о непосредственной связи автора с «самовидцами», а их он мог находить и в Антиохии, и в Кесарии, и в Иерусалиме.

Ноάπ’άρχῆςсвоим контрастом заставляет принять еще второй класс – свидетелей жизни Господней не изначальных, однако наблюдавших известный ее период и тесно соприкасавшихся с ближайшими зрителями (чем и сам Лука поставляет себя в ряд компетентных удостоверителей для эпохи Деяний). Опять для сего были достаточные удобства, и нам сообщается, что (в Антиохии он был вместе с Агавом и другими пророками: Деян. XI, 27–28 по Dal.), встречался с одним из семи дьяконов Филиппом и его четырьмя дочерьми в Кесарии, где (опять) видел Агава (Деян. XXI, 8 сл.), а в Иерусалиме приходил с Павлом к Иакову и прочим Апостолам (XXI, 18). Наконец, всячески несомненно, что первохристианская Иерусалимская община делилась с Лукою своими светлыми воспоминаниями, какими жила каждую минуту, а там была и «Мария, матерь Иисуса» (Деян. I, 14), некогда соблюдавшая все достопримечательные глаголы (Христовы) в сердце своем (Лк. II, 51); здесь был хороший путь к детальному ознакомлению с историей детства Господа и предшествующими событиями.

Источник устного апостольского предания был богатый и, конечно, оставался главнейшим для Евангелиста93,который (по блаж. Иерониму в Praef. in Matth.: М. lat. XXVI, 18) являлся audita magis, quam visa describens94. Но едва ли этим все и ограничивалось. Трудно согласиться, чтобы, зная о раннейших литературных опытах, Лука не воспользовался ими, когда (по его же суждению) они основывались на традиции «самовидцев». С другой стороны, несовершенства этих «начинаний» не давали гарантии на успех дальнейшей работы, если – кроме их – не будет для нее более надежного руководства. Усвояя себе несомненные преимущества, третий синоптик тем самым внушает , что у него самого были лучшие пособия. О характере последних можно догадываться по контрасту с предшествующими воспроизведениями. О них справедливо думать, что они покоились на воспоминаниях о слышанном, как и глаголάνατάξασθαιзначит «восстановлять упорядоченно по памяти»95. И коль скоро это средство оказалось недостаточным, – мы обязаны допустить, что продолжатель обладал прочными образцами в письменных документах. Вот второй источник, присутствие которого в самом труде довольно ощутительно и неоспоримо. Это ясно по самому стилю, обнаруживающему иногда слишком резкие колебания, раз классически-правильный «пролог» сменяется сильно евраизированными отрывками первых двух глав. Подобное явление встречается и в других случаях, заставляя предполагать, что стилистическая свобода Луки была связана вполне выработанным текстом, для которого допустимы были лишь легкие корректуры. Так нужно думать по двум наблюдениям, что 1) евраистические шероховатости попадаются преимущественно в репродуктивных частях, где требовалась собственно точность воспроизведения, но 2) даже и в этих – параллельных Матвею и Марку – отделах ср. IV, 38 – 41 и Мрк. I, 29–34; Мф. Ѵ40;III, 14 – 17. V, 12 – 16 и Мрк. I, 40– 46; Мф. VIII, 1 – 4. V, 17 – 26 и Мрк. II, 1–12; Мф. IX, 1 – 8. IX, 10 – 17 и Мрк. VI, 30 – 44; Мф. XIV, 13–21. IX, 38 – 40 и Мрк. IX, 17 – 18; Мф. XVII, 15–16 и мн. др.) обнаруживается стилистическое превосходство, свойственное авторскому перу третьего Евангелиста (см.ἐν μέσψ,σ λόγος τοῦ θεοῦ,δέχονταιиάφ᾿σταν αιв VIII, 14 – 15 по сравнению с Мф. иείπεν τρὀϛαύτούς,έπίστατα,δέομαί σου,ξελθείάπό,κανός,έδείτο αυτόν,σύν,ύπόστρεφε,παρά τούς πόδας,παρα ρῆμαи пр. вместо Марковыхλέγει αύτοϊς,δ δάσκαλε,δρκίζω σε,έξελθείν έ&#95#954;,μέγας,παρεκάλες αῦτδν,μετά,ῦτα ε,πρὸς τούς πόδαςetc.). Если при всем том писатель удерживает евраистические особенности вопреки всем своим литературным навыкам, то, очевидно, он вынуждался преклониться пред авторитетною необходимостью, а таковую мог представлять только письменный памятник, как сохранивший подлинные данные в точности, которая обязывала к неприкосновенности.

О характере этих источников нам ничего неизвестно. Бесспорно, что многие из них первоначально могли существовать на арамейском (еврейском) языке, и отсюда иногда заключают, что Лука сам перевел их по-гречески96. Дозволительно и это для Антиохийского грека, однако едва ли он столь совершенно владел литературно – поэтической семитской речью, а история оригинального Матвеева труда свидетельствует, что в христианских общинах уже рано обнаружилась неустранимая нужда в греческих переложениях, хотя, напр., Матвеево Евангелие почитается первою литературной книгой для культового, богослужебного употребления христианской церкви, ближайшим образом – Палестинской97. В виду сего безопаснее думать, что и Лука воспользовался готовыми греческими записями, какие могли содержаться в повествованиях у „многих», вряд ли писавших «по-еврейски».

Что до объема подобных пособий, то тут необходимо принять в соображение два обстоятельства. Во 1-х новейшими филологическими исследованиями добыто, что не все евраистическое в греческой речи имеет непосредственное еврейское происхождение и не все такое образовалось под влиянием копирования еврейских образцов. Напротив, дознано с решительностью, что многое в этом роде было общим достоянием эллинистического языка, как в синкретизме было воспринято и распространялось множество религиозно-философских ориенталистических элементов – даже прямо семитического происхождения и почти библейского характера; значит, по евраистической окраске тех или иных отрывков третьего Евангелия нельзя с несомненностью догадываться о еврейских источниках98. Во 2-х: по суду всех компетентных ученых, Лука был опытный и гибкий стилист, умевший в каждом случае говорить соответствующим языком, почему сам мог придавать евраистический колорит, когда этого требовала историческая ситуация99и – следовательно – вообще по языковым особенностям писаний Луки трудно гадать о его источниках с уверенностью100. Всеми этими наблюдениями тоже сокращаются основания для попыток к отысканию у Луки еврейских оригиналов.

Тем не менее, они вероятны по самому существу дела, как и пользование другими письменными пособиями. Это мы должны думать по обилию новых данных сравнительно с двумя первыми Евангелистами. Если мы раздробим общее всем синоптикам содержание на 172 отдела. то из них у Луки будет 127 (3/4 целого) при 48 (2/7) свойственных ему одному, у Матфея – 114 (2/3) при 22 (1/8) ему принадлежащих и у Марка – 84 (1/2) при 5 (1/37) отличительных для него; отправляясь от цифры 124, получим отсюда для первого Евангелиста 78 при индивидуально свойственных 17-ти, для второго – 67, из коих на его долю падает всего лишь 2, а для третьего- 93 при 38 собственным ему101. Но опять же не ясно, что из этого материала почерпнуто в письменных памятниках и что взято из устного предания, столь разнообразного и богатого достоверными известиями102. Гипотетические построения насчет этих письменных документов всегда остаются чистым фантазированием и находят для себя почву разве в тенденциозных предпосылках, когда оказывается простое petitio principii, ибо идея (предполагаемого характера и воображаемых целей Евангелия) оправдывается ссылкой на факты, наличность которых лишь допускается именно в силу и ради этой идеи. Посему и гадания103для фактического истолкования о связи некоторых подобных пособий с двором Ирода (III, 1,19.VIII, 3. IX, 7–9. XIII, 31. XXIII, 7 – 12. Деян. XIII, 1) и измышления критические, – напр. (Volkmar’a), об эвионитском evangelium pauperum, – одинаково недоказуемы и почти равно бесполезны для уразумения условий происхождения и конструкции третьего Евангелия. Тем менее побуждений апеллировать к помощи Иосифа Флавия, который не нужен или менее достоверен104. При известных натяжках, пожалуй, мыслима осведомленность с сочинением (от 77 года «Об иудейской войне»105даже для исторического Луки, и иногда принимается, что он был лично знаком с иудейским историком в Риме около 63 года106; вообще же сближение этих писателей больше наклоняется к убеждению в позднем происхождении и не подлинности третьего Евангелия и книги Деяний107. Но

–  при отсутствии надобности в этом и при неимении тесного соотношения108– нет и разительных параллелей109, ибо сходные по материи пассажи своими разностями – даже филологического свойства110– скорее убеждают во взаимной независимости, почему неприемлема и обратная идея111, якобы Иосиф Флавий пользовался творениями Луки.

Значит, у нас будет безусловно твердым разве тот тезис, что у Луки были под руками письменные документы112, – напр., для первых двух глав Евангелия113, по местам имевшие для него авторитетность неприкосновенности, каковы: генеалогия, послание Апостольского собора114, письма и т. п.115. А ныне всеми исповедуется, что Евангелие Марково явилось раньше третьего, откуда сама собою рождается мысль о зависимости последнего от него, как это требуется решением синоптического вопроса. И данный пункт тем правдоподобнее теоретически, что Лука и Марк были вместе в Риме одновременно (Кол. IV,14. Филим. 24), и первый должен был знать о литературном предприятии второго, которое можно разуметь в числе литературных опытов «многих»116. Xарактеристика «пролога» вполне подходит ко второму синоптику, и ее применимость именно к последнему свидетельствуется близким согласием со словами Папия Иерапольского о труде «спутника» и «истолкователя» Петрова. По всем этим и другим соображениям теперь почитается достаточно обеспеченным, что Лука утилизировал для своих целей Марково Евангелие, и возражения по этому предмету117только устраняют крайности и преувеличения, якобы один чуть не рабски копировал другого и вырос из него путем простой переработки. Сравнение открывает одинаковость хронологического распорядка, а в стилистическом отношении Марков текст нередко служит неизбежной предпосылкой редакции Лукиной118. Утверждают даже, что Марково Евангелие было для Луки ближайшим источником119, который он прекрасно изучил120и как бы переписал121, взяв оттуда до 3/4 целого122. Впрочем, третий Евангелист, включая едва не все содержание второго, материально превышает последнего целыми обширными отделами, вставленными в схему Маркову (напр., VI, 20-VIII, 4. IX, 51 – 14), и в хронологически-прагматическом отношении уклоняется не раз почти до решительного противоречия, примерами чего могут быть рефераты о входе в Иерусалим (гл. XIX), воскресении и вознесении Господа (гл. XXII- XXIV).

Посему Маркова композиция признается недостаточною,123и принимаются «другие опыты по Евангельской истории»124. Какие же именно? – это необходимо выяснить точно, чтобы не сводить дело к иксам. И тогда мы естественно обращаемся к первому Евангелию. Должно наперед констатировать, что эта идея с равным усердием отвергается и критическими125и консервативными126 авторами, однако едва ли вполне законно и внушительно. В основе тут чаще кроется нежелание допустить столь раннее образование такого высоко-христианского мессианического благовестия на чисто иудейской почве, но здесь лишь совсем неубедительная тенденциозная предвзятость. Если же от нее отрешиться, то получим, что для Луки необходимо предположить источник, близкий к Матвееву Евангелию и общий для него с третьим синоптиком127. Другими данная гипотеза оспаривается128, – и это справедливо в том смысле, что неизвестное ничего нам не освещает и не раскрывает, между тем соприкосновение нашего Луки с теперешним Матфеем несомненно существует и ярко иллюстрируется, напр., поразительным совпадением первого (VII, 27) со вторым (XI, 10) в свободной цитате из пророка Малахии III, 1. И не видится истинно научных резонов не комментировать этого бесспорного явления из наличных литературных документов. Выдвигается обыкновенно, что тогда во многом окажется контраст взаимоисключения, если о тожественных событиях повествуется до непримиримости различно. Пусть даже это верно, – и все-таки отсюда не следует взаимной неведомости обоих писателей.

Иначе по тому же самому соображению мы принуждены будем вместо нынешнего Марка поставить таинственного перво-Марка, но при этом исчезнуть все конкретные опоры для документально-осязательных разысканий, и весь вопрос покроется непроницаемым мраком. Этой роковой опасности боятся, и сторонники особых источников126и незаметно доводят последние – по реальному их содержанию – до фактического слияния с нашим Матфеем, Поучительный образец сего дает нам проф. Адольф Гарнак. Наряду с Марком он дальнейшим источником Луки считает общую с Матфеем историю Господа и особую иерусалимскую или иудейскую традицию. По его мнению, единою основой для всех трех первых Евангелий был Q127-не ориентирующееся на событиях страдания собрание речей и изречений Иисуса Христа почти с исключительно Галилейским горизонтом и без всяких заметных сепаратных тенденций128. Он составлен первоначально по-арамейски129каким-то учеником Христовым130около 51 года или даже раньше, во всяком случае, еще до Марка131, явившегося не позднее шестого десятилетия132. Q взаимно независим от Марка, ничуть не ниже его по достоинству, а во многих местах выше133, но и второй синоптик имел «собрания Господних изречений, которые сильно соприкасались с Q»134. Именно его утилизируют Марк и Лука в тожественном греческом переводе135, хотя – по сравнению с греческим Матфеем – с отличиями, предполагающими, впрочем, лишь иную копию, а не другую редакцию32, Более неприкосновенно этот текст сохранен у Матфея136, Лука же изменяет стилистическими корректурами137, однако ценит его высоко, ничуть не ниже Марка138. Труд второго синоптика был в основании третьего139, и все-таки он не прерывал связей с Матфеем, поскольку в общем их содержании (сверх сходного с Марком) открывается такая пропорция, что это 2/11 для текста Матфея и 1/6 для Луки140). Отсюда вытекает, что Матфей существенно воспроизвел Q, Марк привлекал близкий к последнему сборник, Лука скомбинировал Q и Марка, но этот, искусственно завуалированный источник познается лишь чрез нашего греческого Матфея и необходимо сливается с ним до безразличия, поскольку все построения производятся прямо по Матвееву тексту и без него лишаются всякой фактической почвы. Не имеется ее и в историческом предании, ибо считается весьма вероятным (sehr wahrscheinlich), что Папий (у Евсевия h. e. III, 39) разумел «нашего (теперешнего) Матфея»141и – значит – нимало не требует наличности особой от него арамейской логографы. Правда, тут же делается оговорка, что если нашего Матфея нельзя принимать за труд Апостола, то придется наивероятнее (iiberwiegend wahrscheinlich) усвоять предполагаемому Папием Апостолу Матфею Q в качестве его подлинного труда142, но какое может быть оправдание для подобной догадки, коль скоро единственный компетентный свидетель совершенно не допускает ее, а бывшиеунегоτὰλόγ αзаставляет видеть в греческом Матфее?

Здесь мы приобретаем новое основание апеллировать к теперешнему типу Матфеева Евангелия, известность которого Луке вполне мыслима и по традиции и критически, раз утверждается научная допустимость, что Матфеево Евангелие вышло до разрушения Иерусалима, хотя и близко к нему143. Что до многих несогласованностей между Лукой и Матфеем, то они были бы роковыми лишь для гипотезы, будто третий синоптик образовался чрез списывание первого, но ведь никто и не думает проповедовать подобную крайность. Утверждается не более того, что Матфей был одним в ряду многих других пособий – устных и письменных144. И в этом качестве участие его было весьма важно. Лука заботится о хронологически – прагматической связности, а пример предшественников громко говорил, что устные припоминания не дают незыблемой опоры для подобного классифицирования Евангельских событий. В этом случае Марк – по авторитету св. Петра – был самым желанным руководителем, которого Лука и придерживается. И если мы замечаем, что он изменяет ему в существенных пунктах, – тут необходимо предположить, по крайней мере, равноправный документ, восполняющей отсутствие объективного распорядка (τάξις) у Марка. Это свойство всего удобнее приложимо к Матфею, издавна бывшему литургическою книгой Иерусалимской церкви145, и о нем мы знаем, что – сходный с третьим синоптиком по общему расположению во многих отделах-он иногда совпадает с Лукой и в частностях, когда, напр., оба они говорят о воскресении Господнем в третий день (Мф. XVII, 23. Лк. IX, 22. XVIII, 33) вопрекиμετά τρ ίς ῆμέραςМарка(IX, 31. X, 34),или опускают егоδίς(Мрк. XIV, 30)в предсказании об отречении Петровом (Мф. XXVI, 34. Лк. XXII, 34).

Для ближайших целей нам довольно и научной вероятности, которая убедительно подкрепляется тем наблюдением, что общее у Луки с Матфеем и Марком заключается больше в рассказах, чем в речах146и следовательно – не могло получиться независимо от непосредственного знакомства с предшествовавшими синоптическими редакциями. Типический литературный облик третьего Евангелиста и теперь обрисовывается с достаточною отчетливостью в том смысле, что, располагая обильным материалом устных и письменных пособий, он дает систематически-целостную их обработку. Отсюда понятны и