Она имеет свое оправдание в том, что воскресением. Господа еще не закончилось спасительное промышление Божие о человеке, – и на трепетное ожидание, «не в сие ли лето восстановляет Он царство Израилево», слышится от Него решительное отклонение подобных нетерпеливых надежд: несть ваше разумети времена и лета, яже Отец положи во своей власти (Деян. I, 6 –7). Это скрыто в неведомых глубинах премудрости Божией; ученикам же предлежало пока продолжать дело Учителя, – конечно, в Его духе и силе. Поэтому-то в начале мы и видим их неотступно пребывающими при Господе и до самого момента вознесения поучающимися касательно судеб царства Божия, которое они должны были распространять и утверждать в мире. Для сего Апостолы были ранее призваны самим Иисусом Христом и ныне получили в этом смысле прямые повеления от Него, но с решительным условием – ждать в Иерусалиме «обетования Отчего» для открытия своей благовестнической миссии (I, 2–11). В этом сознании своего предназначения они со смиренною молитвой приготовляются к столь великому подвигу и, не предвосхищая своевольно намерений Божиих, по слову Апостола Петра, заботятся лишь о восполнении своего сонма избранием – вместо Иуды-достойнейшего заместителя, какой будет указан свыше. Это был Матфей (I, 12 – 26), удовлетворявший всем предъявленным «знамениям Апостоловым» (2Кор. XII, 12). Но и теперь они не активны, потому что еще не восприяли обетованного Духа. Только в день Пятидесятницы в обильном Его излиянии им сообщены были все потребные средства, – и отселе открывается их благовестническое служение чудодейственно – успешной проповедью св. Петра, а внутреннее созидание формирующейся Церкви обнаруживается всецелым единением ее членов во всем (II-я гл.). Внешнее расширение ничуть не идет за счет внутреннего укрепления и органического развития, – и христианская жизнь – покоряющим благоуханием чистоты, святости и любви – фактически способствует благовестническому слову. Неудивительно, если затем и сила Божия совершается в немощи человеческой при исцелении хромого в храме; не менее понятно, что Апостолы стараются привлечь к ней соплеменников, рекомендуя им путь покаяния за свое отречение от Праведного и за богоубийство, для чего они должны возвратиться к великим обетованиям пророческого прошлого, исполнившимся на воскресшем Христе (III-я гл.). Но благая воля Божия требует доброй воли человеческой и вызывает инстинктивную оппозицию злой. Синедрион налагает запрет на уста Апостолов, а они с сугубым дерзновением взывают к Богу и преуспевают великою благодатью (IѴ40;-я гл.). Не задерживает этого роста и единичное уклонение Анании и Сапфиры, поелику немедленно пресекается судом апостольским, который свидетельствовал, что идеал Христов сохранялся в неприкосновенности и теоретически и практически. Благодатный прогресс идет быстрыми шагами и преодолевает все преграды уз и бичеваний (V я гл.). Отныне дело Божие становилось и человеческим, приобретая прочную организацию в институте «семи», которые и сами принимают плодотворное участие в Евангельской проповеди (VI-я гл.). Так из немногих членов постепенно составляется христианская община с определенным устройством, гарантирующим ее земное процветание и неослабное возрастание. По своему божественному существу она является грозною и опасною величиной для всего наличного, глубоко фальшивого уклада, потому что желает уже не просто уживаться с ним, а стремится вытеснить устаревшее разложение, заместить и поглотить его. Ревность Стефана, громко выразившего эти намерения, открывает глаза начальникам иудейским, и лютою смертью платят они за свою неминуемую беду, ничуть не отвращая ее (VII-я гл.). Основание положено твердое, и разрушить его невозможно. Посему и злобное противодействие фактически сопровождается экстенсивным распространением благовестия по Иудее и Самарии. Для христианства начинается новая эра обширнейшего служения по Евангельскому рвению Апостолов и «диакона» Филиппа, приобщающего к избранному стаду вельможного евнуха из далекой Эфиопии (VIII-я гл.).

Все предуказывало, что скоро благовестие должно открыться пред лицом всего света, не стесняемое национальными и географическими рамками. И в это время Господь предуготовляет Себе достойный сосуд благодати обращением к своему имени «гонителя» Савла (IX, 1–30) и обеспечивает простор для его вселенской миссии предварением ее в провозглашении Евангелия в Палестине (IX, 31 – 43) и – особенно – чрез призвание Корнилия (X-я гл.). Крещение язычника – помимо врат прозелитизма было тогда необычайным фактом, возбудившим большие недоумения даже во св. Петре, но тут была такая принудительность божественного повеления, что всем пришлось согласиться: убо и языком Бог покаяние даде в живот (XI,1–18). Так открывалось место для создания чисто языческой Церкви, которая и действительно возникает скоро в Антиохии Сирийской и – трудами Варнавы и Савла – достигает такого влияния и настолько цветущего состояния, что входит в общение с Иерусалимскою и помогает ей в материальных затруднениях (XI, 19–33). Между тем и там, несмотря на тираническое преследование светской власти, слово Божие росло и множилось, (XII-я гл.), – и это служило явным знамением его всепобеждающей благодатной мощи. Понятно, что теперь и нужно было предоставить ему всецелый простор, почему, согласно божественному внушению, в Антиохии составляется план обширного миссионерского путешествия, официально возложенного на Варнаву и Савла. Они, «быв посланы Духом Святым», проходят Кипр, Памфилию и Ликадонию и – с радостным чувством благословенного успеха – возвращаются обратно (XIII – XIV-я гл.).

Опыт этой миссионерской практики был поразительный. Благовестники неизменно держались принципа, что спасение предлежит первее всего Израилю, а потому всегда и преимущественно апеллировали к иудеям и старались действовать через синагогу. Но при этом со всею неотразимостью выяснилось, что «огрубело сердце людей сих и ушами они тяжко слышат». Евангельская проповедь чаще вызывала в них раздражение и злобу, язычники же принимали ее с пламенною готовностью и всюду обнаруживали плоды веры. Не предрешая судьбы народа Божия, можно было с несомненностью утверждать, что – пока и в массе – эллинская почва и больше нуждалась и лучше приспособлена для Евангелия. Эго был величайший факт христианской истории. Его исключительная важность несомненна уже по самому принципиальному смыслу. Оказывалось, что иудейские прерогативы нимало не способствуют скорейшему усвоению христианского искупления, а языческое «безбожие» не мешает глубине и стремительности в восприятии этих благ. Отсюда вытекало с неизбежностью, что нет необходимости налагать на эллинов иго иудейского законничества и польза евангелизации скорее требует обратного метода. Приближался радикальный и решительный кризис, – и христианская мысль, естественно, останавливалась перед ним в раздумье. Сомнения немощных и возражения упорных были лишь внешним поводом к авторитетному и окончательному рассмотрению этого вопроса, который и был подвергнут обсуждению на Апостольском соборе (XV, 1–34). Результат был благоприятный для язычников, ибо Апостолам угодно было не возлагать на них стеснительного законнического бремени.

Здесь заключалось прямое благословение языческой миссии, которая и раскрывается теперь во всей своей силе. Но еще ранее на этом поприще особенно выдвигается св. Павел, и успешность его благоплодного делания была ярким знамением божественного избрания данного лица на этот Евангельский подвиг со всеми правами апостольства Христова. Естественно, что дальше именно на нем и сосредоточивается все внимание Дееписателя, поелику «свидетельство» Палестинское считается законченным и обеспеченным в той мере, насколько это предопределено Господом. Однако допущение в Церковь язычника не равняется еще изгнанию иудея и всего менее позволяет забывать о последнем в миссионерской работе. Поэтому и св. Павел сначала направляется в прежние области и старается не выступать за пределы Малой Азии и вообще держаться Эгейского побережья309. Его заветным пунктом была Асия с знаменитым Ефессом. Но Дух не допускает благовестника даже в Вифанию и приводит в Троаду к берегам желанного моря, за которым находится центр эллинского блеска и языческого мрака. Оставалось сделать еще один шаг, – и все-таки великий миссионер только после особого указания садится на корабль, плывущей в Македонию. Впрочем, и на этой чисто эллинской почве он, прежде всего, взывает к своим соплеменникам и лишь при упорстве их переносить свое слово к язычникам. В Филиппах, Фессалонике, Верии – везде он встречает оппозицию иудаизма и пожинает богатые плоды среди эллинов. Афиняне не были ни исключением из этого правила, ни опровержением такого опыта. Своим скептицизмом и индифферентизмом они показали не более того, что утонченный ум и высокое знание – подобно еврейской привилегированности – не служат благоприятным условием к получению спасения и по своей самодовлеемости иногда являются препоной, хотя сами по себе и не содержать чего либо эссенциально враждебного. Это видно с отчетливостью на примере просвещенного Коринфа, где около двух лет с успехом трудился св. Павел. Он с радостью усматривает в этом великое благословение Божие и, не останавливаясь в Ефессе, спешит в Иерусалим на праздник, чтобы поделиться своими вестями с церковью материю (XV, 35-XVIII, 22). Подкрепленный и ободренный братьями, св. Павел устремляется теперь в Асийскую митрополию, дабы возжечь там немерцающий и неугасающий светоч для всей Малой Азии. Его трехлетняя деятельность имела чрезвычайное влияние и в корне потрясла там все исконное богопочтение. Неистовый бунт, поднятый среброковачем Димитрием, не мог уничтожить следов благовестнической энергии, ибо удаляющийся Апостол оставил после себя верных и испытанных учеников, способных и достойных продолжать спасительную миссию. Сам же он совершал благовестничество в Елладе и Македонии, из Филипп возвратился в Троаду и чрез Милит морем достиг Птолемаиды, откуда отправился в Иерусалим (XVIII, 23 – XX, 16).

Радушный прием братьев укрепил его дух, и он не без удовлетворения мог окинуть испытующим взором все свое благовестническое течение. Пред ним восставали отрадные картины повсюдного оживотворения лучами восшедшего солнца правды, которое, разливаясь повсюду, не допускало и не терпело ослабления в силе и благотворности своего света. В этом отношении были все ручательства счастливого будущего с полною надеждой на возрастающую экстенсивность благовестия Христова. С другой стороны, и почва оказалась весьма благодарною. Она охотно и глубоко принимала христианские семена, которые, естественно, должны были приносить плод по роду своему. Следовательно, и с этой точки зрения не предвиделось опасности, а в таком случае было несомненно, что здесь Евангелие насаждено прочно, и все дело теперь в продолжении, достаточно Бесспорном по множеству верных учеников. Нужно было искать нового поприща и при том в специальном месте, чтобы оно было центральным для обширнейших областей и служило удобным средоточием для христианской миссии. В этих интересах св. Павел уже давно решил, что ему подобает и Рим видети (XIX, 21). Это значило обратить гражданскую столицу тогдашнего мира в митрополию христианской евангелизации, воздействовать чрез вечный город по всем концам земли и постепенно преображать весь порядок жизни. Тогда наступило бы всецелое увенчание апостольского подвига. Но если и прежде всякий момент миссионерского расширения совершался по воле Божией, то тем более подобное грандиозное предприятие не могло строиться на одних человеческих соображениях. Так и вышло фактически – вопреки всем обычным расчетам. По совету предстоятеля Иерусалимской церкви, Апостола Иакова, и для устранения иудаистических подозрений и злоупотреблений – св. Павел принимает участие в назорейском обете; однако этот акт благожелательного снисхождения вызвал лишь бурный мятеж. Критическое напряжение уже достигало крайней остроты, и христианские вожди стремились разрешить его в пользу независимого Евангелия, показав на примере его глашатая, что они ничуть не ведет к ренегатству и отвержению Израильских обетов и благочестивых религиозных обычаев. Этим у врагов отнималась последняя опора для благовидной борьбы, и они, предвидя свою гибель, поспешили устранить ее бунтарским способом. В этом вся разгадка неожиданного и рокового эпизода. Апостол попадает в крепость и мужественно защищается пред синедрионом, причем Бог открывает ему, что таким именно путем осуществится его великое намерение «свидетельствовать и в Риме». Преступный замысел иудеев вынуждает тысяченачальника препроводить арестованного из Иерусалима в Кесарию, где из-за проволочек алчного Феликса он томится два года. При Фесте процесс повернулся быстрее, но св. Павел, как римский гражданин, потребовал непосредственного суда Кесариева и, исповедав свою веру пред Агриппой и Вереникой, был отправлен в Италию. Узы тяжелые содействовали Апостолу к обнаружению нечистоты его врагов и дали ему немало случаев и поводов возвестить имя Христово пред теми, кто фактически не мог, или не хотел и не расположен ь был слушать об этом. Долгое и опасное плавание тоже не лишено было проявлений силы и милости Божией чрез св. Павла, почему он прибыль в Рим не без доброй для него рекомендации со стороны сотника пред высшим начальством. И «воевода» сразу позволил узнику жить особо при охране одного воина. Свобода слова осталась за ним всецело, – и он немедленно делает попытку привлечь иудеев к «надежде Израилевой». Косность соплеменников снова обнаружила пред Апостолом, что «спасение Божие послано язычникам». И, без сомнения, эта уверенность его вполне оправдалась, когда в течение двух лет он всем приходящим проповедовал царство Божие и учил о Господе Иисусе Христе со всяким дерзновением невозбранно (XXI, 18-XXVIII, 31).

Заветная цель стремлений св. Павла была достигнута, а вместе с этим естественно прерывается и повествование о нем, показывая своею идейной и литературной закругленностью