Всматриваясь в движение дееписательского рассказа, мы не можем не заметить в нем строгой последовательности и гармонической преемственности в расположении отдельных моментов при единстве основной идеи, проходящей через все писание. Речь идет о влиянии христианства, как возрождающей и всепобеждающей силы, – и мы с необходимостью ожидаем изображения источников и свойств ее, внутреннего строения и внешнего облика. Это и дается нам на самых первых страницах книги Деяний. Но эта сила – абсолютно спасительная и потому органически требует приложения к другим для проявления своей мощи и для сохранения своего природного достоинства. Соответственно сему она и фактически сразу же начинает работать в указанном направлении. Ближайшее и наиболее сродное, конечно, бывает первейшим объектом ее активности, а спасительность предохраняет от насильственного притеснения и нагнетательного подчинения. И мы знаем, что христианство прежде всего обращается к иудейству и все время старается не прерывать связей с ним. Однако упорное противоборство всегда вызывает отклонение энергии в иную сторону, где она находит подходящий материал, чтобы в благоприятной сфере развернуться во всем блеске и величии. Натурально, что – по причине оппозиции Израиля – Евангелие переходит за черту Иерусалима и постепенно прокладывает свой путь в мир языческий, дабы потом приобрести там исключительное господство. В общем и существенном – пред нами рисуется картина проповедания иудейского и языческого, и отсюда две главнейшие части повествования, живописующие 1) борьбу за иудеев, ради обетованно обеспеченной им евангелизации (I-XV, 34), и 2) победу благовестия в язычестве (XV, 35 сл.). Если же обоснованный разрыв с родною средой невозможен без усердного, хотя бы и горького, опыта и если успешного перенесения на чужую почву не бывает без предварительной подготовки, то эти стадии не менее необходимы в изображении, чем и в жизни. Так получаем в первой половине два отдела, представляющие устроение церкви Палестинской (I – VIII, 4) и постепенное перенесение христианской проповеди к народам языческим (VIII, 5 – XV, 34). Последнее случилось, разумеется, потому, что эллины оказались особенно восприимчивыми к Евангельскому слову и его благодатному влиянию. Тогда именно между ними благовестие и развивается с поразительною напряженностью, которая – при данных условиях – обязательно достигает свойственного торжества. Понятно теперь, что и языческая миссия раскрывается в двух периодах 1) утверждения (XV, 35 – XXI, 16) и 2) окончательного торжества (XXI, 17 сл.). Течение христианской истории до точности совпадает с заповедью Спасителя, чтобы Апостолы были свидетелями Ему в Иерусалиме и во всей Иудее и Самарии и даже до края земли (I, 8). При всем том это не есть намеренное и тендециозное приспособление писателя ко взятой формуле, поелику все покоится на самом свойстве рассматриваемого явления, в котором все моменты непременно должны следовать именно в этом порядке. Можно сказать, что исторические события располагались согласно обетованию Господа и смотреть на это с разных точек зрения, но решительно нельзя отказать историографу в полнейшем и нелицемерном объективизме. В этом отношении св. Лука всячески безупречен, раз он только раскрывает и показывает истинную сущность предмета. Таким способом с безусловною бесспорностью оправдывается и его специальная цель, коренящаяся во внутреннейшей глубине воспроизводимого исторического события. Спасение Божие совершается лишь волею и силою Божией: – этот тезис с ослепительною яркостью освещается у Дееписателя, поскольку у него мы с наглядностью видим, что все происходит сообразно верховным планам. Божественное в своем основании и Основатель, – христианство оказывается одинаково божественным и в своем распространении, как несомненно и то, что оно чуждо всякого эгоизма – даже в смысле самосохранения, преисполнено безграничной благостности и потому немедленно начинает функционировать везде со свойственною животворностью.

Но в таком случае должно быть здесь и повсюдное божественное посредничество, потому что человеческое, само по себе, не в состоянии создавать и нормировать Божие. В равной мере очевиден и этот фактор по достоинству самых деятелей на всех ступенях первохристианского развития. Преемство искупительного служения было вручено Апостолам, а им предстояло привлечь к благодати иудейство и язычество. Значит, в обоих пунктах требуется апостольское верховенство. И на первых порах всюду предносится нам величественная личность св. Петра, сильного в слове и в деле, полагающего основание, обеспечивающего продолжение, отыскивающего новые пути, направляющего и благословляющего подвиги других. Без его соизволения не совершается ничего, и вместе с Иоанном он низводит Духа Св. на обращенных Самарян и обходит окрестные области. О прочих Апостолах мы слышим мало, но для нас принципиально и единственно важно, что не отмечается ни малейших разногласий, почему мы вынуждены думать, что благовестники работали солидарно, усердно и успешно. Итак: исключительное апостольское участие в этой сфере удостоверено с фактическою неотразимостью. Тоже истинно и для эллинской евангелизации. Она предваряется в крещении Корнилия св. Петром и зарождается в Антиохии по авторитету и под контролем Иерусалимского братства (Деян. XI, 22 сл.). Очевидно, его одобрение необходимо мыслится и в развитии языческой миссии чрез Варнаву и специально приглашенного Савла и громко сказывается в соборно-апостольском признании ее совершенной равноправности с Палестинско – иудейской. Потом она почти целиком переходит в руки св. Павла, для которого уже самые обстоятельства призвания свидетельствовали о его божественном посланничестве, тожественном по достоинству с апостольством «предних». Поэтому-то и de facto у него существовало непрерывное и тесное общение с «самовидцами», – и душей и сердцем они участвовали в его подвиге. Следовательно, и с этой стороны Бесспорно божественное посредничество в эллино-христианском благовестии чрез апостольство Христово. Действительность гармонически отвечает своей внутренней идее и раскрывает ее, сама утверждаясь на этом в своей нормальной реальности.

Здесь опять находит свое незыблемое оправдание главнейшая тенденция св. Луки – показать апостольское строение христианской истории в ее распространении по миру языческому. И опять эта законченность приобретается совсем не искусственно, ибо не идет в разрез с фактическим положением вещей, а прямо и всецело вытекает отсюда. В этой истине наглядно убеждает самое свойство событий, что они во всем верны себе, всегда выражают свою норму, бывают именно тем, чем должны быть. Правда, весь рассказ группируется тут около двух лиц – Апостола Петра и св. Павла, – и они доминируют над всем и в жизни, и в ее изображении. Таков обычный прием всей древней и наилучшей историографии, что она преимущественно сосредоточивается на отдельных выдающихся фигурах и к ним стягивает все многостороннее движение во всех его фактических перипетиях. Своим повествованием такого характера Дееписатель только лишний раз подтверждает свою исконную славу широко просвещенного и литературно образованного человека, владеющего достаточными запасами и хорошею техникой историографического творчества, высокого по изящно-правильному стилю и по научной обработке материала. Впрочем, и в этом отношении он далек от искусственной тенденциозности и значительно превосходит своих «светских» предшественников: у последних не редко замечается насильственность повествовательной концентрации с незаконным возвышением одних героев и несправедливым унижением других до бесследного вытеснения народных масс, играющих лишь безличную арифметическую роль, а у Луки нет ничего подобного даже в приблизительной степени. Мы видим там верующих (Деян. II, 44. III, 32. V, 14), которые взаимно бывают «братьями» между собою, не исключая Апостолов (VI, 3. XI, 1, 29. XII, 17. XV, 7, 13, 32, 33, 36. XVII, 10, 14. XVIII, 27. XXI, 7, 17, 20. XXVIII, 14, 15), крайне редко слышим об учителях (XIII, 1), как и о друзьях (XXVII, 3), затоοпостоянно встречаем собрание учеников (I, 15 – 16. VI, 1, 2. IX, 26. XI, 26, 29. XV, 10. XVI, 1. XVIII, 27. XIX, 1, 9, 30. XX, 1, 7. XXI, 4, 16), которые во всех церковных делах активны не менее пресвитеров (XI, 30. XV, 2, 4, 6. XXII, 23). Это – органически сплоченное и неразрывное братство, служащее не просто фоном или механическим орудием для руководителей, а их основою и опорой. В этой перспективе, Петр и Павел являются лишь primi inter pares, ибо не имеют своей собственной силы или благочестия (III, 12), но одинаково получают все из общего источника в Боге. Поэтому, выступая вперед по своему ответственному подвигу, они ничуть не занимают всей картины и рисуются на ней среди равно святых по благодати (IX, 13, 32). И фактически мы повсюду находим их в свите единогласных и активных помощников на ниве Христовой. Тут – характерно иллюстрирующие типы, тем самым удостоверяющие наличность во всем церковном организме господствующего неизменного правила. В них наиболее рельефно отражается основной принцип апостольского созидания, соприсущий всем, – и вполне естественно, что их творческими подвигами св. Лука освещает свое коренное, догматическое воззрение, не требовавшее ни множества деталей, ни фотографической пунктуальности в воспроизведении каждой мелочи. И для сего были у него все фактические данные, поелику в самом ходе событий выдвигались зиждительными вождями Апостолы Петр и Павел. Через них Дееписатель показывает нам первохристианскую историю именно потому, что сама она реально сияла в них по своему чисто апостольскому строению в духе священных заветов и истинных начал Христовых, если все это особенно воплотилось в этих двух столпах, заставляя предполагать подобное и во всех остальных в качестве главнейшего свойства достойного христианина. Опять получается строгое совпадение цели и осуществления, причем историографический объективизм обязательно должен способствовать увещательным намерениям насчет утверждения через Феофила всех христиан в божественном учении.

В результате выходит, что христианство обрисовано у св. Луки с принципиальною и фактическою всесторонности. Будучи силою божественною, – оно и возрастает божественною мощью; поскольку же последняя спасительна и непреодолима, – ей покоряется вся вселенная в своих основах. В двухлетнем Римском проповедании св. Павла, без сомнения, точно оправдались его надежды, что – вопреки упорству иудеев – язычники услышат. Значит, теперь обнаруживалось здесь историческое торжество Евангелия и обеспечивалось непреходящее процветание благодати Христовой на земле. Достигнув этого предельного пункта, Дееписатель исчерпал свою догматическую задачу и немедленно прерывает свой рассказ в самый удобный момент. По внутреннему смыслу взятой темы ему не зачем было идти дальше, и его труд оказывается совершенно законченными. В этом принципиальном наблюдении мы приобретаем прочную опору для беспристрастного суждения о предполагаемых литературных планах автора. Издавна высказывалась догадка, будто по образцу греческих историков св. Лука думал дать своим читателям повествовательную трилогию, и только неизвестные нам обстоятельства помешали задуманному ее окончанию310. В новое время эту гипотезу особенно старался аргументировать и сделать научною аксиомой проф. W. М. Ramsay311не без успеха312. Он обращает внимание на термин (в Деян.I,1)τόν πρῶτον(λόγον), имея в соображении следующие особенности. По филологическим наблюдениям, санкционированным высоким авторитетом компетентного эллиниста Фридриха Бласса, вΚοινήи в новозаветном греческом языке почти совсем сгладилось различие сравнительной и превосходной степеней, почему первая стала выражаться положительной формой, и – значит –πρῶτοςупотреблялось вместо и с энергиейπρότερος. При таком понимании Деяния будут просто позднейшей книгой по сравнению с предшествующей в Евангелии, как раннейшем труде св. Луки, и своим арифметическим счетом вовсе не требуют продолжения. В этом случае триадологическая идея падает сама собою. Но мы должны согласиться с Рэмсеем, что констатированное филологическое обобщение далеко не абсолютно и допускает значительные ограничения, а тогда и стиль Иоанна Богослова нельзя прямо применять к Дееписателю. Верно, что в речи Стефанаτρῶτον(VII, 12) равняетсяπρότερονи по-славянски передано чрез «первее», однако это могло быть взято vertatim из евраистического источника. Наряду с этим не менее несомненно, что Апостол Павел, многократно пользующийся положительною степенью употребляетπρότερίν(2Кор. I, 15.) Евр. IV. 6.VII, 27),τό πρότερον(Гал. IV, 13.1Тим. I, 13),τήν προτέραν άναστροφήν(Еф. IV, 22).τάς πρότερον ήμέρας(Евр. X, 32), и его спутник утилизирует порядковоеπρῶτοςв обычном смысле как в Деяниях (см. особенно XII, 10διελθόντες δέ πρώτην φολακήν καί δεοτέραν), так и в Евангелии (II, 2. XI, 26. XIII, 33. XIV, 18. XVI, 5. XIX, 16. XX, 29). Тогда ничто не препятствует видеть вτόν πρῶτον λόγον«первое слово», которое по своему названию было бы непонятно, если бы не предполагало своего продолжения. Но последнее арифметически могло быть безграничным, а это в отношении литературной человеческой работы было бы совершенным абсурдом и фактически немыслимо. Посему необходимо признать общепринятую для подобных произведений продолжаемость, и такой для исторических трудов была трилогия. В этом случае Деяния оказываются второю книгой, которая следует за первой и отсылает к третьей, согласно историографической практике и норме. Все это правильно теоретически, но ничуть не принудительно для Луки313, поскольку не было абсолютным, для каждого непременным законом. По этой причине мы должны уступить, что филологически совсем не утверждается, будто автором сразу задумано было третье слово в качестве обязательной части.Τόν πρῶτον(λόγον)всецело смотрит назад, а не вперед, и делает единственно вероятным, что историческое повествование Луки было надписаноΌ δεῦτερος λόγος. Несомненно, что рассказ Дееписателя прерывается для нас неожиданно, и мы ждем и страстно желали бы дальнейших сообщений о судьбе св. Павла. Должно прибавить к сему, что это лишь наше субъективное влечение естественной любознательности, но ею мы не вправе соизмерять богодухновенную новозаветную письменность. В этом отношении, она представляет чрезвычайно характерные особенности, устраняющие все наши нетерпеливые запросы. Настоящей биографии мы не имеем ни об одном из Апостолов, и отрывочные сведения передаются сухо и мимоходно по разным случайным поводам. Кроме Иакова Зеведеева – нет хотя бы беглой заметки о кончине их во всех новозаветных памятниках, и даже об Иоанне Богослове не сказано, где, когда и как он «прославил Бога» тою смертью, какая была предвозвещена ему самим Господом. Глухое и – часто – темное и противоречивое предание: – вот наш главнейший, почти исключительный источник в данной области. По всему видно, что в апостольскую эпоху мало интересовались личными событиями в жизни благовестников, так что и рано возникшая пытливость по этому предмету (напр., у Папия и Игизиппа) уже была не в состоянии восполнить громаднейших пробелов на этот счет определенными штрихами. В общем, традиция всегда опирается на новозаветные намеки и только развивает и разукрашивает их. В решительный контраст сему апокрифическая литература изобилует биографически-легендарными подробностями и иногда всецело исчерпывается ими. Ясный знак, что биографическая детальность совсем не интересовала священных писателей. И не трудно, кажется, угадать существенную и благословную причину. Новозаветные авторы изображают основание, распространение и утверждение на земле царства Божия. И фактически и по своей идее – последнее было всецелым делом Божиим, где всякое человеческое участие являлось вторичным, посредствующим и способствующим, творящим повеленное, но ничего не производящим своими силами и заслугами. Индивидуальный элемент необходимо и неизбежно стушевывался чуть не до полного устранения, чтобы тем ярче выступала во всем воля Божия, совершающаяся в немощи человеческой. Последняя служит только агентом силы Божией и захватывается лишь по связи с нею, а никак не более и не далее. С этой точки зрения, продолжение рассказа о великом Апостоле языков было и излишне и не нужно для благовестнического дела. Сколько мы знаем по Пастырским посланиям, – последующее служение его было посвящено охранению и расширению прежнего, которое раскрылось вполне и заложило прочные и незыблемые основы для нормального развития жизни церковной по заветам Христовым. В таком случае этот период носил больше личный характер и прямо подпадал формуле св. Иоанна Златоуста:εί καί Παῦλος ήν,αλλ᾿ ἄνθρωπος ῆν.

Понятно теперь, что своею богодухновенной мыслью Дееписатель всего менее располагался к изданию воображенной третьей книги, – и ее, вероятно, не существовало даже в проекте314. Тогда будет несомненною и законченность Деяний. Они имеют целью изобразить повсюдное распространение божественного спасения по плану божественному и в совершенстве достигают этого результата чрез объективное воспроизведение апостольской проповеди до мирового центра в Риме, Господу поспешствующу, и слово утверждающу последствующими знамении (Мрк. XVI, 20).

Это гармоническое совпадение идеи и осуществления лучше всего удостоверяет

Единство автора книги Деяний с устранением гипотез о механической компилятивности писания из разных источников315.

Самая мысль о последних не должна казаться странною или произвольной. Свящ. автор не раз оттеняет свое непосредственное участие в событиях чрез форму «мы»316, и тут невозможно усматривать (вместе с Baur, Zeller, Overbeck и др.) простой литературный прием в виду живости этих повествований и бесспорной добросовестности составителя. Этим, как будто, выделяется его личное знакомство от вторичного, приобретенного чрез разные пособия. Да и само по себе недопустимо, чтобы повествователь присутствовал при всех обозреваемых актах, почему вопрос о соответствующих поручителях возникает с необходимостью. Затем и в обработке материала легко усмотреть различную его группировку около нескольких выдающихся личностей, откуда непроизвольно рождается догадка об отдельных биографических опытах, своеобразно скомбинированных компилятором. Легко понять, что это было чрезвычайно удобным орудием для критики в ее тенденциозных построениях первохристианскую эпохи, и она поспешила воспользоваться столь благодарным средством с таким усердием, что ее история в отношении книги Деяний кажется страшной историей страданий317. Приведем главнейшее, чтобы обрисовались основные линии и существенные течения.

Уже Königsmnann (в Pott’s Sylloge commentt. III: De fontibus commentarium sacrorum, qui Lucae nomen praeferunt etc. 1798) – по аналогии с первой частью старался расчленить и вторую, a J. С. Riehm (De fontibus Actuum apostolorum, Trajecti 1821), усвояя последнюю Луке, находил в той многочисленные источники. Наука вступала чрез это на соблазнительно скользкий путь гипотез и мечтаний когда Schleiermacher (см. у Prof. Т h. Z a h n, Einleitung in das N. Т. II, S.2441:1) под «мы» предположил Тимофея, не совпадающего с редактором, который сводил воедино разные известия, о

чем он догадывался по пропускам в рассказах, по недостаточности связи и некоторым противоречиям, отражающим дисгармонирующие пособия. Е. Th. маяerhoff (Hist. – krit. Einleitung in die Petrinischen Schriften I, Hamburg 1835) распространил авторство Тимофея на все писание и тем открыл простор для отыскивания материалов при работе этого позднейшего спутника Павлова. Нечто подобное видим у Е. A. Schwanbeck’a (Ueber die Quellen der Schriften des Lukas 1, Darmstadt 1847): «мы» он отожествил с Силой и окончательному издателю усвоял биографию Петра, риторическое сказание о Стефане и заметки о Варнаве (IV, 36 сл.; IX. 1 – 30 и XII, 25 – XV, 4). Fr. Bleek (в «Studien

und Kritiken» 1836), Ulrich (ibid. 1837, 1840) и W. M. L. De Wetle (Kurze Erklӓrung der Apostelgesfhichte, 1841) возвратились к идее Шлейермахера и прокладывали дорогу для Тюбингенских реконструкций с отнесением книги Деяний ко II-му веку. Даже непричастный к этому разрушительному направлению Heinrich Ewald принимал «иудео – христианские источники» в виде истории Петра (I -V. VIII, 5 – 40. IX, 32 -XI, 32) и истории Стефана-Савла (VI, 1 – VIII, 4. IX, 1– 31). Первое признал и Bernhard Weiss, который производил частнейшие расчленения и выделения на основании критерия вероятности и достоверности (см. Einleitung in das N. Т.).Η. H. Wendt (в Kritisch exegetisches- Handbuch – zur Apostelgeschichte – von H. A. W. Meyer, 7-te Aufl.) засчитывает за «мы» или Лукою все содержание с XIII-й главы и XI, 19 – 21. 27 – 28 и в раннейшем допускает письменный материал только для эпизода о св. Стефане. В общем, двойственность источников сначала проектировала и Голландская школа в лице, напр., W. Е. van Manen’a (PauIus, I: De handelingen der apostelen, Leiden 1890), который утверждал, что долгое время особо ходили«ДеянияПетра» (Ad. Hilgenfeld) и выросшие из путевого дневника «Деяния Павла», пока они не были слиты в компактное целое около 150 года. Martin Sorof (Die Entstehung der Apostelgeschichte, Berlin 1890) реишился ближе характеризовать разумеемые пособия: один-древнейший эллино-христианский, обязанный Луке и из первой части обнимающий I, 1 сл., рефераты о Стеране, о возникнозении Антиохийской церкви, о южно малоазийских путешествиях и восполнения к отрывкам с «мы», которые принадлежат уже Тимофею и носят иудео – христианскую окраску, отразившуюся и на всей композиции книги. Такое свойство «Деяний» Paul Feine (в «Jahrbücher für protestantische Theologie» 1890, I; Eine vorkanonische Ueberlieferung des Lukas in Evangelium und Apostelgeschichte, Gotha 1890) объясняет вторжением посвященного Петру иудео – христианского Иерусалимского сказания в цепь эллино – христианской повести, которая вполне не нарушается лишь с Xlll-й главы. Однако и теперь оставалось неопределенным точное взаимоотношение обоих течений. Эту задачу взял на себя Friedrich Soitta (Die Apostelgeschichtë ihre Quellen und ihr geschichtlicher Wert, Halle 1891). По его мнению, почти две трети всего состава падают на А, отличающийся живостью и правдоподобием и не без права почитаемый произведением Луки. Но он сильно пострадал от внесения иудео – христианских элементов из В с его пристрастием к чудесному и легендарному и стремлением приравнять Петра к Апостолу языков. Эта стихия преобладает в первой части (I, 4 – 14, 18 – 19. II. 1 –3, 5 – 6, 9 сл.. 43. IV, 35 сл. V. 1 – 11, 17 сл., 21 сл. VI, 8b – 15. VII, 1, 55 сл., 58b – 60. VIII, 1–3. IX, 3–31. VIII, 5 –40,36 – 43. X. 1 –43. XI, 1 – 18, 22 – 26. XII, 1 – 24), но довольно заметна и во второй (XIII, 6 – 12, 44 – 49. XIV, 3,8–20. XV, 1 –4, 13 – 33. XVI, 20 сл.. 24–34. XVII, 6–9.XIX, 1b – 7, 11 – 19, 24 –41. XXI, 10 сл., 20b –26. XXII, 30 – XXIII, 10. XXVIII, 17 – 23). Такое переплетение обязано R = Redactor’y произведшему свою работу не без искусства, пожалуй, еще до конца 1-го века. Эта попытка только яснее показала, что с литературно критической точки зрения двух источников для нынешней композиции Деяний совсем мало, ибо позднейший редактор со своими привнесениями оказывается без руководств и материалов. Carl Clemen (Chronologie der paulinischen Briefe, Halle 1893, S. 58 – 161) изобретает уже целых четыре пособия: 1)Н.Η. = Historia Hellenistarum с известиями о Стефане (VI, 9 -VIII, 1b, не чуждыми позднейших интерполяций) и об основании Антиохийской церкви (XI, 19 – 21, 24а, 26); 2) Н. Ре = Historia Petri, обнимающая главы I – V. вводные в Н. Н. замечания (VI, 7 – 8, 11 – 15. VII, 37, 60. VIII, 2), сведения оСимоне маге (VIII, 4– 13, 18 – 24) и обращении эфиопского евнуха (VIII, 24 – 40); 3) Н. Ра = Historia Pauli с XIII-й главы, (впрочем, с редакторскими прибавками), опирающаяся, главным образом, на 4)I. Pa – Itinerarium Pauli, выступающий (в XVI, 10 сл. XX, 5. сл. XXVII, 1 сл.) под формулой «мы». Из этой реконструкции необходимо вытекает, что отдельные законченные повествования не могли сплотиться сразу в теперешнюю книгу, а должны были испытать много операций со стороны трех редакторов: a) первый R вставил в «истории Павла» фрагменты с «мы» и по местам приукрасил ее эпизодами чудесного характера (XIV, 8 – 18. XVI, 23b – 34. XVII, 19 – 33. XVIII. 12–17. XIX, 11 – 1 , 15–41. XX, 17 сл.); b) второй R) (Redactor judaicus) – между 93 и 117 годами – приложил немало старания в иудаистическом перекрашивании бывшего текста и довольно данных присоединил к нему в этом смысле (IX, 32–43. X, 1 -XI, 18, XV, 1 – 4, 13 – 18, 20 – 22. XVI 1–3. XXI. 20b – 22. XXII, 1–16, 19 – 21. XXIII, 1–10. XXIV. 10–21. XXVIII, 16 – 24); c) на долю третьего R (Redactor anti judaicus), подвизавшегося при Адриане (117 – 138 г. г.), выпало ослабить козни своего предшественника уравновешивающими вставками (к ним относятся IX, 1 –31; XII 1–25; нечто в главах XIII и XIV-й; XV, 5– 12,19, 23 – 33, 41; XIX, 4, 6, 14. XX, 19b, 25 – 35, 33а. XXIII, 25 – 30). Крайняя запутанность этой «чудовищной гипотезы»318необходимо побуждала к упрощению, чтобы спасти, по крайней мере, основную критическую тенденцию, – и вот Johann jüngst (Quellen der Apostelgeschichte, Gotha 1895) снова берется за построение двух источников – Павлинистического А и эвионитского В, которые при Траяне – Адриане, в промежуток времени с 110 по 125 г., были обработаны неизвестным R в смысле «иудаизации Павла». Тем не менее и в этой игре с тремя иксами было слишком много искусственности, почему Ad. Hilgenfeld (в „Zeitschrift fur wissenschaftliche Theologie» 1895, I, S. 65–115; II, S. 186 – 217; II, S. 384–447 и далее) продолжал – в существенном настаивать лишь на Петринистическом пособии первой части, Johann Weiss (в «Studien und Kritiken» 1893, S. 480 – 540; 189, S. 252 –296) зло разносит Клеменовскую систему разных редакторов, из которых одинпоправляет и искажает другого. Н. J. Holzmann (в Handkommentar zum N. Т., 2-te Aufl., I, S. 311 – 312; Jahresbericht 1893, S. 129 – 131; «D. Lit. – Zeitung» 1895, Nz. 18) прямо называл неудачными все эти опыты, филолог A. Gercke («Hermes» III, S. 373 – 392; «Göttingische Gelehrte Anzeigen» 1894, S. 77 ff.) считает их «покоящимися на песке», хотя сам приурочивает книгу Деяний к моменту не ранее 100-го года и ценит ее очень низко.

Поэтому конспективно сжатому изложению видно, насколько затемнен и осложнен вопрос об источниках Дееписателя. Не менее ясно и то, что все пробы на этом поприще были безуспешны и остаются эфемерными доселе. Входить в подробный их разбор было бы совершенно напрасным трудом, так как конкуренты в истязаниях книги Деяний поедают сами себя, поскольку, напр., Юнгст называет «сверх искусственною» систему Клемента, а последний объявляет построение своего критика «истинно сверх искусственным». В конце концов, получается разве тот результат, что все отмеченные эксперименты фантастичны по самому замыслу и в своем исполнении лишены наиважнейших свойств исторического вероятия, почему нам нет надобности беспокоиться насчет их участи. Голландская ультра-критическая школа с ее произвольными микроскопическими выделениями и расчленениями новозаветных текстов есть живая обличающая совесть подобного направления, раз его буйные наскоки сопровождаются чудовищными уродствами.

Для нас важна лишь одна принципиальная идея критического натиска по литературному достоинству. В ее оценке обязательно устранить все субъективные желания и симпатии с наклоном к предзанятому отрицанию предания вообще и сохранившегося текстуального типа в частности;

–  напротив, должно брать все писание в его подлинном объеме и действительном значении. Тогда мы найдем, что главнейшею опорой всех критических реконструкций служат, якобы, отсутствие единства и связности в целой композиции, случайность в расположении частей, механическое нагромождение фрагментов неоднородных и разнохарактерных. Если это справедливо, – нам пришлось бы заняться более упрощенным анализом, коль скоро мы не согласны со своими предшественниками. Но этой принудительности пока совсем не усматривается. Здесь чрезвычайно характерно то наблюдение, что все критики безизъятно допускают, будто у Дееписателя Павлинистический источник переплетается с Петринистическим, и оба окрашиваются смешанным колоритом. В таком случае является неизбежным вывод, что – в существе своем – они одинаковы по тону и совпадают между собой по настроению. А ведь это будет уже единством материи и освещения и скорее требует единства составителя, исключая множество авторов с диспаратными и, пожалуй, диаметральными тенденциями, поелику наличные дисгармонии легко объясняются различием описываемых предметов и бывших под руками данных. В этом пункте критический скептицизм побивает сам себя, своим собственным крушением и косвенно подтверждает традиционную теорию. В его распоряжении остается теперь лишь факт группировки событий около личностей Петра и Павла и разности в их индивидуально-благовестнической обрисовке. Но последнее совсем несогласно с критическою догмой о нивелировке обоих Апостолов и свидетельствует о внутренней противоречивости всего направления. Вообще же отмеченный момент литературно – фактической двойственности неоспорим, и его никто не отвергает. Вопрос весь в том, почему именно следует отсюда – по крайней мере – двойство источников, идущих от двух авторов и выражающих два первохристианские течения? Нам говорят, что в начале преимущественно выдвигается фигура Петра, а это допустимо лишь в специальной его биографии. Тоже свидетельствуется и о второй части в отношении Павла. Но пусть это будет искусственным литературным приемом:- мы знаем, что, будучи тогда общепринятым научно, он вполне объясняется и оправдывается господствующей идеей книги, где раскрывается принцип неизменного и повсюдного апостольского верховенства при распространении христианства в иудействе и в язычестве. В этих интересах сам писатель мог таким образом расположить свой материал, потому что это было нужно ему по существу задачи. Что касается искусственности, то и она будет совершенно сомнительным предубеждением до тех пор, пока не аргументируют с неотразимостью, что Апостол Петр не был главнейшим двигателем первохристианской общины и что эллинская миссия не обязана подвигам св. Павла, потрудившегося здесь больше всех собратьев. Критика и тут обличает свою неправоту, резко оттеняя контраст между этими благовестническими столпами и тем удостоверяя, что – каждый на своем поприще – они действительно были впереди всех и в слове и в деле. По силе этого бесспорно, что явления изображаются у Луки исторически объективно, а это предполагает одного беспристрастного составителя, пользовавшегося надежными сведениями и собственными наблюдениями.

Вместе с этим подрываются все опоры для критической фантастики, неудачные построения которой только убеждают в единстве книги Деяний. Наглядное и неопровержимое тому доказательство представляет ее