Язык специально рассмотренный со стороны отношения к третьему Евангелию у J. Friedrich’a319 и филологически освещенный у проф. Фр. Бласса320. в Деяниях повсюду господствует у самого автора Κοινή) или Ἐλλινική δι λεκτος, не совпадающий с аттическим древним и позднейшим, но и не безусловно чуждый им, а последний является даже главнейшим его

элементом321. Эта эллинистическая речь знаменует собою немалое падение по сравнению с аттическою. Все тонкие штрихи были утеряны, и детальная композиция не могла быть скрупулезно-художественной при отсутствии прежнего богатства всяких тонов для самых мельчайших переливов.

На этом фоне заметно выделяются большим совершенством третье Евангелие и книга Деяний и из них вторая – по суждению проф. Фр. Бласса (р. 18) – έλληνικώτερος, что аргументируется ad exempla ссылкой на изящную комбинацию частиц τέ καί δέ322. В этом смысле филологически подтверждаются тожество обоих писателей и единство языка у священного историографа. Стараются ослабить последнее заключение указанием на различие слога в первой и во второй части, но это несомненное явление имеет свой корень в отличительных особенностях самых изображаемых вещей, поскольку вначале повествователь ближе держится чисто еврейской сферы, потом все больше удаляется и разобщается от нее. Естественно, что там значительнее евраистический элемент, здесь менее и слабее, поскольку не мог же писатель рассказывать о морских путешествиях и приключениях терминами и стилем Ветхого Завета и справедливо пишет (в Деян. XXVII, 41) έπέκειλαν τὴν ναῦν («увязиша корабль"=засадили корабль – на косу, на мель) вместо ожидаемого έπῶκειλαν τὸ πλοῖον. Соответственно этому предметному раздвоению были у него, конечно, и неоднородные источники: для реферата об Иерусалимско-палестинской миссии и ее деятелях таковыми служили арамейские документы или их евраистические перифразы по-гречески и непосредственные рассказы евраистических участников, при описании же трудов и подвигов Павловых Лука передавал собственные наблюдения и восприятия и самостоятельно перерабатывал сообщения других поручителей, более эллинистических, хотя бы, в силу миссионерской практики в эллинских областях. При этих условиях чрезвычайно знаменательно, что языковой тон, тембр речи в обоих отделах остается сходственным. Затем еврастические termini technici, в роде τὸ ἔθνος в смысле «язычник», были неизбежны в христианском изображении библейско-новозаветных фактов и актов и разбросаны на пространстве всей книги, где по необходимости варьируется и язык со сменою различных по содержанию и по окраске картин. Поэтому-то рассмотренные языковые стихии нельзя разграничивать по особым авторам, если, напр., эллинистический «пролог» третьего Евангелия сразу сопровождается густо-евраистическими отрывками. У Луки были разные сказания, и он лишь пользуется ими, применяя и передавая их применительно к исторической обстановке самых событий и лиц. Везде это – самобытный повествователь, для которого верным будет только то, что его язык – священно эллинистический и принудительно указывает в нем человека, живущего в атмосфере созидающейся еврейско-греческой церкви, говорящего сходно с нею и однозвучно. Аттическое преимущество свидетельствует просто о его типической индивидуальности и устраняет все фантастические догадки о безличности предполагаемого темного компилятора. Они ниспровергаются и многими общими свойствами книги. Это заметно, прежде всего, на вокабуляре. Так, характерных слов имеется у Луки до 140, в числе коих встречается до 94 у Павла, из писаний которого он ближе сходится с посланиями к Колоссянам и Ефесянам323. Для бесспорно подлинных посланий Павловых оказывается общих с ними терминов – в третьем Евангелии 83324, в Деяниях исключительно свойственных им и этому писанию до 49325. Значит, тут словарь достаточно Павлинистический, но есть немало (по сравнению с другими новозаветными авторами) слов редких и даже ἄπαξ είρημένα. В изложении проглядывает распространенность речи в ущерб ее сжатости: ώς δέ τινες έσαληρύνον ο καί ήπείδουν, κακολογοῦντες τήν δδὸν ένώπιον τοῦ πλήθους (Деян. XIX, 9), когда достаточно было бы более краткой редакции (в XVIII, 6) άντιτασσομένων δέ τινων καί βλασφη ούντων (ср. еще XIV, 3); διά τῶα χοιρῶν αυτῶν (XIV, 3) вместо δι’ αύτών; излишнее άναστά; при έξηλθεν (X, 23) и т. п. В употреблении частиц историограф заметнее других избегает механического их нагромождения, внимательнее наблюдает хронологическую преемственность времен (participium aoristi ставя прежде parfecti verbi finiti или partkipii praesentis:I,24), удачнее в применении причастий и в пользовании μέν и δέ. Впрочем, в последнем пункте не выдерживается везде строго антитетическое строение: в первой речи св. Петра один раз αλλά (11, 16) и нет соответствующего μέν, но во второй оно встречается трижды (III, 13, 21, 22) при отсутствии άλλά, которое четырежды употреблено в обращении пред Агриппой (XXVI, 16, 20, 25, 29) при двойном μέν (XXVI, 4, 9) без координирующего δέ.

Здесь как будто капризна и смена регулярности уклонениями от нее и игра в комбинировании частиц. Но в этих особенностях единство литературно-языковой основы приобретает своеобразный и неизгладимый отпечаток индивидуальной творческой мысли, всегда одинаково характерной; – в своем выражении она играет неуловимыми переливами на всем протяжении труда и везде выступает с резкою отчетливостью своей самобытности, не допускающей ни многоличности, ни случайности. Это – типичность целостной и уравновешенной персональности, и лишь в ней находит свою мотивирующую и производящую причину отмеченная стилистически-языковая особенность.

С этой стороны филологически компетентные наблюдения точно совпадают с прежними заключениями о руководящей идее и внешнем строении Деяний и снова подтверждают литературное их единство. В свою очередь стремление к отысканию разных источников – скорее всего – свидетельствует о том, что рассматриваемая книга имеет всю