Язык специально рассмотренный со стороны отношения к третьему Евангелию у J. Friedrich’a319и филологически освещенный у проф. Фр. Бласса320.в Деяниях повсюду господствует у самого автораΚοινή) илиἘλλινική δι λεκτος, не совпадающий с аттическим древним и позднейшим, но и не безусловно чуждый им, а последний является даже главнейшим его

элементом321. Эта эллинистическая речь знаменует собою немалое падение по сравнению с аттическою. Все тонкие штрихи были утеряны, и детальная композиция не могла быть скрупулезно-художественной при отсутствии прежнего богатства всяких тонов для самых мельчайших переливов.

На этом фоне заметно выделяются большим совершенством третье Евангелие и книга Деяний и из них вторая – по суждению проф. Фр. Бласса (р. 18) –έλληνικώτερος, что аргументируется ad exempla ссылкой на изящную комбинацию частицτέκαί δέ322. В этом смысле филологически подтверждаются тожество обоих писателей и единство языка у священного историографа. Стараются ослабить последнее заключение указанием на различие слога в первой и во второй части, но это несомненное явление имеет свой корень в отличительных особенностях самых изображаемых вещей, поскольку вначале повествователь ближе держится чисто еврейской сферы, потом все больше удаляется и разобщается от нее. Естественно, что там значительнее евраистический элемент, здесь менее и слабее, поскольку не мог же писатель рассказывать о морских путешествиях и приключениях терминами и стилем Ветхого Завета и справедливо пишет (в Деян. XXVII, 41)έπέκειλαν τὴν ναῦν(«увязиша корабль"=засадили корабль – на косу, на мель) вместо ожидаемогоέπῶκειλαν τὸ πλοῖον. Соответственно этому предметному раздвоению были у него, конечно, и неоднородные источники: для реферата об Иерусалимско-палестинской миссии и ее деятелях таковыми служили арамейские документы или их евраистические перифразы по-гречески и непосредственные рассказы евраистических участников, при описании же трудов и подвигов Павловых Лука передавал собственные наблюдения и восприятия и самостоятельно перерабатывал сообщения других поручителей, более эллинистических, хотя бы, в силу миссионерской практики в эллинских областях. При этих условиях чрезвычайно знаменательно, что языковой тон, тембр речи в обоих отделах остается сходственным. Затем еврастические termini technici, в родеτὸ ἔθνοςв смысле «язычник», были неизбежны в христианском изображении библейско-новозаветных фактов и актов и разбросаны на пространстве всей книги, где по необходимости варьируется и язык со сменою различных по содержанию и по окраске картин. Поэтому-то рассмотренные языковые стихии нельзя разграничивать по особым авторам, если, напр., эллинистический «пролог» третьего Евангелия сразу сопровождается густо-евраистическими отрывками. У Луки были разные сказания, и он лишь пользуется ими, применяя и передавая их применительно к исторической обстановке самых событий и лиц. Везде это – самобытный повествователь, для которого верным будет только то, что его язык – священно эллинистический и принудительно указывает в нем человека, живущего в атмосфере созидающейся еврейско-греческой церкви, говорящего сходно с нею и однозвучно. Аттическое преимущество свидетельствует просто о его типической индивидуальности и устраняет все фантастические догадки о безличности предполагаемого темного компилятора. Они ниспровергаются и многими общими свойствами книги. Это заметно, прежде всего, на вокабуляре. Так, характерных слов имеется у Луки до 140, в числе коих встречается до 94 у Павла, из писаний которого он ближе сходится с посланиями к Колоссянам и Ефесянам323. Для бесспорно подлинных посланий Павловых оказывается общих с ними терминов – в третьем Евангелии 83324, в Деяниях исключительно свойственных им и этому писанию до 49325. Значит, тут словарь достаточно Павлинистический, но есть немало (по сравнению с другими новозаветными авторами) слов редких и дажеἄπαξ είρημένα. В изложении проглядывает распространенность речи в ущерб ее сжатости:ώς δέ τινες έσαληρύνον ο καί ήπείδουν,κακολογοῦντες τήν δδὸν ένώπιον τοῦ πλήθους(Деян. XIX, 9), когда достаточно было бы более краткой редакции (в XVIII, 6)άντιτασσομένων δέ τινων καί βλασφη ούντων(ср. еще XIV, 3);διά τῶα χοιρῶν αυτῶν(XIV, 3) вместоδι’αύτών; излишнееάναστά; приέξηλθεν(X, 23) и т. п. В употреблении частиц историограф заметнее других избегает механического их нагромождения, внимательнее наблюдает хронологическую преемственность времен (participium aoristi ставя прежде parfecti verbi finiti или partkipii praesentis:I,24), удачнее в применении причастий и в пользованииμένиδέ. Впрочем, в последнем пункте не выдерживается везде строго антитетическое строение: в первой речи св. Петра один разαλλά(11, 16) и нет соответствующегоμέν, но во второй оно встречается трижды (III, 13, 21, 22) при отсутствииάλλά, которое четырежды употреблено в обращении пред Агриппой (XXVI, 16, 20, 25, 29) при двойномμέν(XXVI, 4, 9) без координирующегоδέ.

Здесь как будто капризна и смена регулярности уклонениями от нее и игра в комбинировании частиц. Но в этих особенностях единство литературно-языковой основы приобретает своеобразный и неизгладимый отпечаток индивидуальной творческой мысли, всегда одинаково характерной; – в своем выражении она играет неуловимыми переливами на всем протяжении труда и везде выступает с резкою отчетливостью своей самобытности, не допускающей ни многоличности, ни случайности. Это – типичность целостной и уравновешенной персональности, и лишь в ней находит свою мотивирующую и производящую причину отмеченная стилистически-языковая особенность.

С этой стороны филологически компетентные наблюдения точно совпадают с прежними заключениями о руководящей идее и внешнем строении Деяний и снова подтверждают литературное их единство. В свою очередь стремление к отысканию разных источников – скорее всего – свидетельствует о том, что рассматриваемая книга имеет всю