О ней говорится, что она была предвосхищением и первоисточником павлинизма и потому фактически невозможна в столь раннюю первохристианскую пору, или исторически нереальна и литературно измыслена. При такой формулировке все решение вопроса сводится к выяснению действительного соотношения проповеди Стефановой с начертанной Дееписателем перспективой. Существует ли между ними взаимно гарантирующая симфония, или односторонне уничтожающий диссонанс?

Содержание Стефановой речи (Деян. VII, 2 – 53) излагается в следующем резюме410: «Бог изначала сообщил истории Израиля развитие, которое вело к осуществлению данных Аврааму обетований таким, именно, образом, как это осуществилось чрез Иисуса Назарянина, и которое закончится упразднением храмового культа и изменением закона Моисеева, но Израиль... свое постоянное и упорное противление Духу Святому выразил отвержением Христа. Однако, как раньше Бог, не смотря на противление Израиля, всегда осуществлял в его истории свою волю, так и теперь Иисус Христос исполнит все, что пришел совершить для спасения человека, и неверующий Израиль, подобно своим отцам, за непослушание Богу и Христу подлежит отвержению, но уже – полному, так как во Христе-исполнение всех обетований Божиих Израилю».

Значит, основными пунктами проповеди Стефана служили те положения, что 1) христианство было увенчанием закона, заканчивающим и поглощающим его, а потому 2) принятие христианства легалистически обязательно и мессиански спасительно, отвержение же номистически греховно и индивидуалистически гибельно.

При каких условиях и по какому поводу развивались эти мысли?

Стефан был в тогдашнем Иерусалиме наиболее вдохновенный и энергичный благовестник словом и делом пламенного активного темперамента с большим наступательным характером в отношении своих прежних единоверцев. Естественно, что эта нападательная стремительность приводит к неизбежным столкновениям и жарким спорам, а ее сокрушительность побудила противников ликвидировать грозу в самом корне и навсегда. Стефан был арестован и предан суду по обвинению в богохульстве.

В этом ему и предстояло теперь защищаться, но был ли реально этот юридически вменяемый факт? Св. Стефан нигде не отрицает его категорически, почему необходимо предполагается неправильное перетолкование речей Стефановых против закона и культа, поскольку тут усматривалось хула на Бога (Деян. VI, 11). Отсюда ясно, что Стефан отвергал номизм в его истории и богопочтении не безусловно, но лишь в качестве божественного и потому вечного учреждения в спасительном промышлении Божием. Однако подобные мысли, будучи для иудеев равно отвратительными в устах язычников, не были со стороны их богохульными и становились таковыми лишь у номистов, делавшихся чрез это ренегатами и изменниками. Для совершенного оправдания в своей совести пред судьями Стефану нужно было доказать, что он не отступник и не предатель закона, а это возможно было лишь при том единственном условии, что он строго подчиняется последнему и в своей противоиудейской христианской полемике. Потребности личной апологии необходимо обращали оратора к объективному освещению номизма в историческом озарении.

Значит, историко – фактическая постановка защиты вызывалась конкретным положением дела и вполне вероятна. В самой речи требовалось обосновать, что переход в христианство и христианское комментирование законничества ничуть не были богохульными по существу. Для сего обязательно было раскрыть, что номизм всецело находится на стороне обвиняемого, а потому осуждает самих обвинителей. Поскольку же он – христианин, этим утверждается с неизбежностью, что закон по своей природе, цели и действию в истории был мессианским и завершается христианским исполнением, в котором и растворяется совершенно со всеми своими специальными институтами. Тут христианское обращение необходимо в силу самого законничества и доставляет все его спасительные блага, благодатно почерпаемые лишь в христианстве. По прямой пропорциональности, противление последнему будет не случайным актом, создавшимся недоразумениями насчет дела Христова и проповедью апостольской, а является неизбежным итогом непонимания самой души номизма с соответственным нарушением его во всей истории, которая разрешается безбожным и непоправимым убийством предвозвещенного Праведника, Христа-Спасителя. Категорический вывод теперь тот, что Стефан легалистически прав своим христианством, а его враги номистически преступны и легально неизвинительны в своем буйном антихристианском упорстве.

Задача речи оказывается достигнутой: – Стефан принципиально и фактически доказал свою номистическую правоту, обязательную и для всех слушателей. Можно сказать, что для интересов индивидуальной апологетики вся трактация представляется слишком длинной, между тем легко было закончить все короче, энергичнее и без напрасного раздражения аудитории резко обличительными пассажами. Но не надо забывать, что Стефан выступал в качестве христианского благовестника, защищающего не столько свое лицо, сколько пропагандируемое им дело, а последнее – по его пререкаемости для иудеев (Деян. VI, 9) – требовало убеждающего номистического оправдания, которое – в силу самой противоположности сталкивающихся взглядов – необходимо получало укоризненную формулировку.

Посему мы должны согласиться, что речь Стефана, являясь вполне оригинальной411, предполагает специальный источник412и персонально и принципиально вполне обеспечивается в своей исторической реальности всей фактической обстановкой. Тут, отвержение первой неминуемо повлечет и отрицание второй. Но ... «чего ради гибель сия»? Для спасения разумной постепенности и прагматической связности христианского развития в апостольскую эпоху? А нарушается эта закономерность якобы тем, что речь Стефана проникнута позднейшим павлинизмом, невозможным в указываемое для нее время. Однако все в этом смысле ограничивается проповедью, что Евангелие завершает собою закон и христианство нормально сменяет номизм, будучи божественно неограниченным его исполнением. Но разве это было последующим приобретением теоретической мысли Павловой, и не служит эссенциальным выражением самого христианского факта? И разве всякий сознательный обращенец из иудейства не понимал этого в силу самого христианского исповедания, как божественно легализованного и универсального? В таком случае устранение фактических выводов, не потребует ли кассирования исторических христианских явлений? Нечто подобное и принимают некоторые со всею тенденциозной дерзостью, отрицая бытие и Христа и Апостолов – со включением Павла, но что же это за наука, которая – вопреки своему смыслу – ничего не созидает, а все разрушает и опустошает, оставляя после себя лишь теоретические миражи и субъективные фантомы?

И речь архидиакона Стефана, имеющая всю историческую вероятность, и все другие дидактически – репродуктивные части книги Деяний ничуть не ведут к столь печальным и страшным результатам. Беспристрастный анализ Павлинистических отрывков решительно убеждает проф. Ад. Гарнака, что «из свободы, какую усвояли себе древние историки вставлять в подходящих местах целые речи (- будут ли это рефераты о действительно сказанном, или собственные проекции – ), Лука сделал широкое, но счастливое употребление. Как в Евангелии сменяются дела и слова Христовы (Деян. I, 1), так точно оба эти элемента должны располагаться и во второй книге. Речи преобладают в первой и последней четвертях ее, во второй же и третьей пространственно отступают, но тем они значительнее здесь. По нашему восприятию и, может быть, равно и первых читателей, высшими пунктами являются речи в 15-й, 17-й и 20-й главах; однако начальные, как и речи Христовы, суть истинно основоположительные, а заключительные уверяют читателей, что их великий миссионер Павел был призванным от Бога посредником мессии и великим свидетелем за Христа пред правителями и царями»413. А изучение речей Петровых «утверждает, что Дееписатель пишет не как поэт ихудожник, а как точный историк, и в форме чужих слов, даже в отрывочных фразах передает не собственные мысли, а только то, что действительно когда-нибудь было сказано упоминаемыми у него лицами»414.

В конце концов, дидактическая стихия в Дееписательских повествованиях оказывается вполне гарантированной в своей исторической правдивости и литературной подлинности. Но тогда тем несомненнее