Нигилизм ведет к обесценению верховных ценностей, он внутренний закон этого процесса. Хайдеггер спрашивает, в чем коренится такая закономерность, и предлагает внимательней вглядеться в нигилистический процесс: что мыслится под верховными ценностями, почему они должны содержать в себе истолкование сущего, почему дело обязательно доходит до истолкования сущего как ценности, как меняется из–за этого облик метафизики?

По Ницше, нигилистическое отчаяние закономерно наступает в конце долгих стараний вложить во всё происходящее единый смысл — независимо от того, усматривается ли этот смысл в торжестве нравственных законов, в приращении любви и гармонии, в движении к общему счастью или вообще в движении к чему бы то ни было, пускай даже к последнему концу, к ничто, — потому что этого смысла не существует. Человек, мучимый сознанием напрасно распыленных сил, стыдится тогда себя как жертвы долгого самообмана и навсегда теряет покой, убеждаясь, что любое действие и движение, любое становление ведет в никуда, не достигает ничего. Чтобы чувствовать себя сотрудником осмысленного целого, человеку было достаточно видеть даже не обязательно цель, а просто связность, организованность, хотя бы единство мира, чтобы можно было преклониться перед Всеобщим и отдать себя ему в жертву; но этого Всеобщего не оказывается, и снова возникает нигилизм как потеря веры в свою ценность (а вера во Всеобщее, по Ницше, и служила обоснованию веры в себя). Наконец, не видя ни смысла в происходящем, ни гармонии Всеобщего, человек находит последнюю лазейку, осуждает весь земной мир становления как мираж и постулирует потусторонний, «истинный» мир. Но и тут рано или поздно обнаруживается, что неземной мир идей целиком выкроен из психологических надобностей человека. Тогда утверждается последняя форма нигилизма. Изверившись в метафизическом мире, люди запрещают себе тем самым веру в какой бы то ни было нездешний «истинный» мир, окружающая реальность бессмысленного, бесцельного становления оседает единственной реальностью. От нее уже не отгородиться идеей или лжебожеством, ее теперь никак нельзя отрицать, но ее невозможно и вынести. «Категории “цель”, “единство”, “бытие”, с помощью которых мы вкладывали в мир ценность, снова намиизымаются— и мир предстает лишенным ценности» (29, Bd. 15, § 12).

Хайдеггер обращает внимание на то, что все эти наблюдения Ницше о «психологическомсостоянии» нигилизма сосредоточены под рубрикой «Падениекосмологическихценностей». Уходя от метафизической традиции разграничения космологии (как учения о мире, вселенной), психологии (как учения о душе, человеке) и теологии (как учения о боге, творце), отрекаясь от запредельного мира, «классический нигилист» смотрит на мир (космос) с точки зрения человека как на область становления, единственную реальность человеческой жизни, вне которой вообще ничего уже нет, а человека с его «психологическими состояниями» понимает метафизически как единственную инстанцию суда над миром и оценки мира. Отсюда парадоксальное равновесие «космологии» и «психологии».

Превращение метафизики в психологию, — причем именно в психологию человека, тогда как в традиционной метафизике речь могла идти и о душе мира, и о душе животных, — Хайдеггер считает неизбежным производным из существа метафизики Нового времени. «Эпоха, которую мы называем Новым временем и в завершение которой теперь начинает вступать западноевропейская история, определяется тем, что человек становится мерой и сердцевиной сущего. Человек есть нечто лежащее в основании, sub–iectum , всего сущего, т. е., понимая это в духе Нового времени, всякого опредмечивания и всякой представимости. Как бы резко Ницше ни выступал снова и снова против Декарта, чья философия стала основой современной метафизики, он нападает на Декарта только за то, что тотеще недостаточно полно и решительновыдвигает человека в качестве субъекта» (10, S. 37–38). Если Декарт уточнял, что субъект есть, собственно, эго, Я, то в таком «эгоистическом» понимании субъекта для Ницше еще слишком мало субъективизма, — безусловное главенство человека в мире обеспечит только сверхчеловек (см. выше с. 23). В учении о сверхчеловеке современная метафизика достигает поэтому окончательного осуществления своей сущности, а «Декарт празднует свой высший триумф» (10, S. 38). Психология сверхчеловека как чистейшего во всем мире осуществления воли к власти, — при том что в последней, по Ницше, состоит суть мирового сущего, — есть в то же время и метафизика. Хайдеггер приводит заявления Ницше из «По ту сторону добра и зла» (29, Bd. 7, S. 35 слл.): «Психология до сих пор еще не дерзала заглянуть в глубину. Понять ее как учение о морфологии и развитии воли к власти, а я понимаю ее так, — этого даже в мыслях своих никто не касался… Психология должна быть снова признана царицей наук… ибо психология отныне снова путь к фундаментальным проблемам» (10, S. 38).

Декартовы «Размышления о первой философии»[25], замечает Хайдеггер, тоже водружали человека в качестве субъекта, всеобщего «подлежащего», и тоже открывали путь к «фундаментальным проблемам» метафизики. Уравновешенная с космологией психология есть, в сравнении с Декартовой, новейшая метафизика, которая не просто понимает индивидуальное Я как всеобщий субъект, но делает человека — или теперь уже сверхчеловека — мерой и средоточием, корнем и целью всего сущего. Речь о нигилизме как «психологическом состоянии» выходит далеко за сферу душевных переживаний; она показывает, в какой инстанции отныне будет решаться вопрос о судьбе всего будущего: эта инстанция — человек. Нигилистический процесс происходит с человеком, причем с таким, который заранее уже успел занять позицию в средоточии мирового сущего. Внутренний закон нигилизма имеет поэтому дело с исторической судьбой западноевропейского человека, чья метафизика сделала его в конечном итоге субъектом и тем самым лишила всякой другой опоры, кроме своей воли (как воли–к–власти), перед лицом утратившего самоценность «объекта».