То, что среди пяти обобщаемых Хайдеггером главных «рубрик» (Titel) философии Ницше — а именно нигилизм, переоценка всех прежних ценностей, воля к власти, вечное возвращение того же самого и сверхчеловек (10, S. 16) — на первое место ставится нигилизм, подготовлено предыдущим анализом в первой книге о Ницше. Ни переоценка сущего в целом, ни сверхчеловек, думает Хайдеггер, были бы невозможны без «расчистки пространства», без предварительной взаимной аннигиляции миром идей — мира материальных вещей, как это произошло в традиционной метафизике, и миром наличных вещей — мира идей, как это произошло в позитивизме. Хайдеггер кратко намечает ступени этого нигилистического пути, говоря об истории слова «нигилизм».

Нигилизм.Для немецкого автора Д. Йениша, который ввел в обиход философских споров это слово в 1796 г. (см. 22, S. 431, прим. 70), для философа–сенсуалиста Фридриха Якоби (открытое письмо к Фихте, опубликованное осенью 1799 г., см. в 31, S.107–133), для Жан Поля Рихтера (Clavis Fichteana, 1779; «Подготовительная школа эстетики», 1803, параграф «Поэтические нигилисты», см. в 31, S. 134–163 и 190–195) нигилизмом[6]следовало называть парящий среди абсолютизаций априористичный трансцендентальный идеализм и поэтико–романтическое настроение с его лозунгом «Всё или ничего» за попирание непосредственной чувственной данности реального мира и религиозного переживания. Считая фихтеанское самообоснование субъекта обоснованием на «ничто», на абсолютной пустоте и в этой связи нигилизмом (31, S. 131), Ф.Г. Якоби говорил о стоящем перед человеком выборе: «НичтоилиБог. Выбирая ничто, человек делает богом себя; значит: он делает богомпризрак, ибо невозможно, если нет Бога, чтобы человек и всё его окружение не превратились впризрак» (31, S. 44–45). Позднее, в 1812 г., Якоби писал о кантианстве с его «попавшейся в сеть категорий мыслью», что он «ведет к нигилизму, притом ведет к нему с такой всеразрушащей силой, что никакая помощь задним числом уже не смогла бы возвернуть того, что раз навсегда утеряно» (31, S. 45). После Якоби, Жан Поля и других критиков трансцендентального идеализма на борьбу с нигилизмом как «проблемой нашего времени» выступил католический богослов Франц фон Баадер в статье «О католицизме и протестантизме» 1824 г. (31, S. 265–274), в речи «О свободе интеллигенции» 1826 г. (31, S. 275–289) и в ряде писем. Формула Баадера «деструктивный сциентистский (scientifischer) нигилизм» (как одна из двух частей, на которые распался старый протестантизм; другая его часть, по Баадеру, — «несциентистский сепаратистский пиетизм», или «мистицизм») относится к фихтеанскому «наукоучению» и в то же время предвосхищает будущий естественнонаучный позитивизм. Баадер звал к объединению усилий светских ученых и священства для «воссоединения, восстановления и освящения науки через религию, равно как укрепления религиозного учения через науку», чтобы противодействовать нигилизму, который он понимал как «деструктивное для религии злоупотребление разумом» (31, S. 288) и «аннигилирующее рационалистическое доктринерство» (31, S. 297). К середине XIX в. нигилизм, неприметно возросший на почве философий чистого субъекта, вдруг заявил о себе в анархических агрессивных формах. «Идеализм, совершенно неожиданно для себя, обращается из безгрешного судьи в подсудимого»[7]. В 1845 г. вышел в свет солипсистский манифест Макса Штирнера (псевд. Каспара Шмидта) «Единственный и его собственность», где Я снимает с себя все цепи религии — но также и идеализма. «Так прочь же, — писал Штирнер — со всяким “делом”, которое не есть целиком и полностью Мое дело! Вы думаете. Мое дело должно во всяком случае быть “хорошим делом”? Что там — хорошее, плохое! Я сам собой — Мое дело, а Я ни хорош, ни плох. Ни то, ни другое не имеет для меня никакого смысла» (31, S. 301). Христианство и его порождения (гуманизм, либерализм) казались Штирнеру отчуждением той или иной родовой сущности человека от его неповторимого Я, превращениемчеловекав «привидение». В отместку Штирнер начисто отрицал государство и церковь, не говоря уж о таких мелочах, как нравы, истина, право и т. д. «… Мы оба, государство и Я, — враги. Мне, эгоисту, благо этого “человеческого сообщества” от души безразлично, я не пожертвую ему ничем. Я лишь использую его» (31, S. 312). «Единственный» Макса Штирнера превращал всё, что использовал, в свою собственность и отождествлял свою собственность со своей мощью и властью, а свою мощь и власть — со своим Я. Он сам провозглашал себя своей собственной «всемирной историей», а в конце манифеста — также и богом. «Люди говорят о Боге: “Никакие имена не именуют Тебя”. Это верно обо Мне: никакое понятие не выражает Меня, ничто, выдаваемое за Мою якобы сущность, не исчерпывает Меня; всё это лишь Мои имена. Равным образом о Боге люди говорят, что он совершенен и не имеет надобности стремиться к совершенству. Это тоже верно только обо мне… Всякое высшее существо надо Мной, будь то Бог, будь то человек, ослабляет ощущение моей единственности и бледнеет лишь перед солнцем этого сознания. Когда Я ставлю на себя, единственного, свое дело, то оно опирается на своего преходящего, смертного творца, который поглощает сам себя, и Я могу сказать: Я поставил свое дело на Ничто» (31, S. 329). Немецкий писатель Карл Гуцков в новелле «Нигилисты», написанной по следам революции 1848 г., уже выводит двух героев, взявших за правило жизни девиз Штирнера; один из них отрицает всю Вселенную, за исключением великосветского салона, другой поступает подобно ему, но жалуя только пивную, — хотя, характерным образом, в романе есть и положительные, социально активные, нигилисты. Выражение «нигилизм», еще больше распространившееся в России и Западной Европе благодаря «Отцам и детям» Тургенева (1862, авторизованный пер. на немецкий 1869), стало означать уже вовсе не парение в запредельных высотах, а, наоборот, доверие только к данным чувственного восприятия, к показаниям личного опыта, при отрицании всего «потустороннего»[8], — так что Писарев просто отождествляет нигилизм с реализмом.

Общее мироощущение беспочвенности, стоящее как за ранним идеалистическим, так и за поздним, позитивистским нигилизмом, Хайдеггер находит возможным проиллюстрировать словами Ф.М. Достоевского из «Объяснительного слова» к его пушкинской речи (1880)[9]. «В речи моей я хотел обозначить лишь следующие четыре пункта в значении Пушкина для России. 1) То, что Пушкин первый своим глубоко прозорливым и гениальным умом и чисто русским сердцем своим отыскал и отметил главнейшее и болезненное явление нашего интеллигентного, исторически оторванного от почвы общества, возвысившегося над народом. Он отметил и выпукло поставил перед нами отрицательный тип наш, человека беспокоящегося и не примиряющегося, в родную почву и в родные силы ее не верующего, Россию и себя самого (то есть свое же общество, свой же интеллигентный слой, возникший над родной почвой нашей[10]) в конце концов отрицающего, делать с другими не желающего и искренно страдающего. Алеко и Онегин породили потом множество подобных себе в нашей художественной литературе».

В беспочвенности и всеотрицании подобного рода, по мысли Хайдеггера, коренится как высокомерный идеалистический, так и ниспровергательский позитивистский нигилизм. Однако Ницше, продолжает он, понимал и переживал нигилизм в еще более широком плане — как обесценение мира вообще, считая самой исчерпывающей характеристикой всеевропейского нигилизма «смерть бога». Согласно его убеждению, Бог европейской истории, а именно христианский, утратил свою значимость для человеческой воли, и вместе с ним пали его исторические «производные» — идеалы, нормы, принципы, цели и ценности. Поскольку через них наполнялось смыслом всё, с их падением ничто уже не могло удержать от «ничтожества» ни одну область сущего. Позитивистский, заостренный против «идеалов» нигилизм был, может быть, последним усилием сохранить смысл осязаемой, подручной реальности, когда уже невозможно верить в смысл целого. Люди еще держатся разнообразных оазисов смысла, хранят веру в осколки прежнего образа мира, но единой хранящей опоры уже нет. Так «видимость тысячелетия назад погасшей звезды еще светит, при всём своем свечении оставаясь, однако, простой видимостью» (10, с.9).

Нигилизмв его ницшеанском размахе есть, по Хайдеггеру, «коренное изменение истины о совокупном сущем» (10, S. 9), но такое изменение, которое было заложено в этой «истине» и само тяготело к своему завершающему обнаружению. «Истина о совокупном сущем» — это «мета–физика», т. е. то или иное истолкование, поверх познания определенных моментов, видов и классов вещей, еще и сущего в целом, всего существующего как такового. Само собой разумеется, что метафизическое суждение в названном смысле не может быть последовательно выведено из наблюдения и познания конкретной действительности, оно опирается на «решение» человека как свободного существа. Историческое бытие — а не просто племенное существование — человеческого сообщества возникает для Хайдеггера всегда вокруг того или иного ответа именно на мета–физический, выходящий за пределы природной данности, вопрос о том, почему и, следовательно, для чего сущее в целоместь. В вопросе подразумевается, что мирового сущего с равным успехом могло ине быть; т. е. не только те или иные вещи обладают значением для человека, но всеобъемлющим, в первую очередь ожидающим истолкования фактом человеческого бытия является само существование сущего. Решение метафизического вопроса о совокупности сущего вырастает одновременно во всестороннее самоосознание данного человеческого сообщества, в то или иное решение о его цели и назначении, что и знаменует его выход к историческому существованию.

Философский нигилизм Ницше несет с собой завершение метафизики потому, что намеренно разоблачает все до сих пор действовавшие ответы на вопрос о смысле сущего как необоснованные, спекулирующие в пустоте и вызванные вопиющей наивностью человеческих представлений о самом себе. Вместе с тем завершение метафизики в «классическом» нигилистическом самосознании призвано быть не прекращением истории, а скорее, началом эпохи, когда, вернувшись от блужданий, приняв смерть бога и крушение всех прежних целей, человек сможет распоряжаться своим могуществом. Недаром Ницше приветствовал «текущее и будущее столетия», т. е. XIX и XX вв., как торжествующее среди гибели и утраты освобождение, а именно освобождение человека для переоценки всех прежних ценностей.

Переоценка ценностей.Хайдеггер замечает, что эта вторая главная тема «последней метафизики» звучит так, словно на место прежних ценностей просто должны встать какие–то новые. В действительности нигилизм уничтожает само место прежних ценностей — ведь смысл сущего в целом теперь принципиально отсутствует, — так что дело идет не о замене одних ценностей другими, а об изменении самого принципа оценки и самой сути ценности. Кончилось то или другое оценивающее истолкование сущего как такового, должно начаться другое оценивание всего, исходя только из человека и потенциального возрастания его «жизни» — безотчетной, без–ценной, потому что не подлежащей никакому истолкованию. Мерой сущего остается только его участие в возвышении определенного сущего, человека, до всеохватывающего господства. Для классического нигилизма важно теперь искоренить потребность людей в надмирных ценностях прежнего рода, истребить привычку мыслить над собой какое–то запредельное место таких ценностей, вытравить, ради безграничной свободы человека, память о прежних лжеценностях и отменить предыдущую историю путем обличения обмана и самообмана, таящихся в полагании «вечных ценностей». Переоценка ценностей есть триумф своеобразной «справедливости», жестокой «правды» (Gerechtigkeit), которая, пренебрегая «мелочным» различием между истиной и ложью, добром и злом, высвобождает мир для торжества «самой жизни». Сама суть всего сущего (в лице нового человека) становится безусловным законодателем. Но тогда человек должен получить новое сущностное качество, чтобы он мог действительно выступить полноценной основой для «составления новой таблицы ценностей», мерилом для сплошного иерархического упорядочивания всего в мире (10, S. 12). Человек, оставаясь сущим среди сущего, должен раскрыть в себе черты непреходящего бытия. Так вводится третья главная тема ницшеанской философии.

Воля к власти.Хайдеггер обращает внимание на то, что если вынесение суждения об истине совокупного сущего составляет суть метафизики, то и переоценка всех ценностей должна быть по сути мета–физикой, поскольку выходит за пределы сущего к той сути сущего, которую осуществляет в ceбе высшее сущее, единственная мера всего. Так и оказывается у Ницше. Основной чертой сущего (т. е. прежде всего человека) —чемоно в своей сути является — он называет волю к власти. Последняя есть по своему подлинному значению воля к самовозрастанию, выхождению за любые пределы. «Власть может поддерживать саму себя, т. е. свою сущность, только если она еще способна к превосхождению и превышению, мы бы сказали, квозобладаниюнад всякой достигнутой ступенью власти и тем самым над собой. Стоит власти остановиться на той или иной ступени властительства, как она превращается в бессилие» (10, S. 12). Суть власти в том, чтобы наделять саму себя властью для превышения прежней ступени власти.

Поясняя волю к власти в качестве основного свойства всего сущего, Ницше указывает на стремление любого живого растущего организма к экспансии. Но Хайдеггер думает, что в странном определении сути сущего как воли к власти Ницше не дарвинист и не биолог, а мыслитель; он не сообщает о своих наблюдениях над природой, а впервые дает слово скрытому положению вещей, давно действовавшему в истории сущего, прежде всего — в человеческой истории.

В своей миссии переоценки ценностей воля к власти делает неожиданный акцент не на ценностях, а на переоценке — на своей и только своей чрезвычайной власти полагать, поддерживать и легитимировать ею же учреждаемые ценности. Смысл оценки изменяется на противоположный: ценным становится то, что позволяет власти больше властвовать, что обеспечивает ей всё больше свободы в деятельности самовластной оценки и покорения сущего. Измеряя сущее собой, или, вернее, бесконечной потребностью своего возрастания, воля к власти осуществляет в самой себе — ибо все внеположные ей истины пали — мета–физический выход за пределы мира к самой же себе как сути всего.

Постоянно превосходя свою ограниченность, воля к власти находится в беспрерывном становлении. Ее становление есть вместе превышение самой себя и возвращение к себе самой. Но ведь суть сущего — воля к власти. Получается, что и мировое сущее в растущей воле к власти возвращается к самому себе.

Вечное возвращение.Ницше снова применяет естественнонаучные по видимости доводы, когда говорит об актуальной бесконечности мира и неизбежном ввиду этого — на протяжении вечности — периодическом возвращении движущегося мирового сущего к одним и тем же состояниям. Хайдеггер подчеркивает, что экскурсы Ницше в область «физической науки», эта дань позитивизму, вполне факультативны. Их естественнонаучная видимость обманчива. Речь у Ницше идет о силе, конечности, бесконечности, «том же самом», возвращении, становлении, пространстве, времени, хаосе, необходимости. «Всё это не имеет ничего общего с “естественными науками”. Если бы кто–то обязательно пожелал привлечь здесь к рассмотрению естественные науки, то пришлось бы вообще сказать, что в естественных науках, конечно, предполагаются, и даже с необходимостью, заранее существующими такие определенности, как становление, пространство, время, то же самое, возвращение, а именно в качестве вещей, которые навеки закрыты для области научной проблематики и для методов научного доказательства» (12, Bd. 1, S. 371). «Вечное возвращение того же самого» имеет другое и более строгое обоснование внутри ницшеанской метафизики. Беспредельная воля к власти как сущность сущего и вечное возвращение того же самого взаимно определяют и объясняют друг друга; если «волей к власти» названо, чтó есть сущее в своей сущности, то «вечное возвращение того же самого» — способ, как должно существовать обладающее такой сущностью сущее. Не знающее внешней цели властительство воли к власти вечно, но по своим состояниям и формам оно конечно: ведь иначе оно непрестанно возрастало бы как сущность, а чем питалось бы это возрастание, когда во всём сущем нет ничего, кроме воли к власти? Оно постоянно возвращалось бы к самому себе. Тезис вечного возвращения поражает тоской и безысходностью. Он поистине как нельзя лучше доводит до сознания открывшуюся после «смерти бога» бессмысленность мирового целого. Но воля к власти, опирающаяся только на себя и знающая вне своей власти лишь служащие ей цели и ценности, только и может утвердить себя, «проглотив» эту чудовищную бессмысленность всего бытия и трагически восторжествовав в полном одиночестве над обломками всевозможных иллюзий. Бесконечная прямая становления тоже оказывается иллюзией; что же, воля к власти идет на то, чтобы бесчисленные разы, навсегда, в вечности повторялось состояние мира, которое она здесь и теперь берет на себя. Всё вращается по кругу, и «классический нигилист» принимает это, не отшатываясь в страхе.

Сверхчеловек.Приняв бессмысленность мира, он продолжает жить; жизнь как возрастание его воли становится для него всем. Для успеха этой без–ценной и бесцельной жизни он должен расставлять новые вехи и переупорядочивать совокупность сущего в порядке переоценки — т. е. из–себя–оценки — всего в мире. «Поскольку “сверхчувственное”, “потустороннее” и “небо” разрушены, остается только “земля”. Новый порядок должен заключаться соответственно в безусловном господстве чистой силы над всей землей, и это господство должен осуществить человек, — не всякий человек и уж, разумеется, не прежний, живущий среди прежних ценностей, человек. Тогда какой же человек?» (10, S. 15). С нигилизмом как переоценкой всех прежних ценностей внутри сущего, открывшегося в своей сущности как воля к власти, и перед лицом вечного возвращения того же самого человеческое существо тоже должно получить новое определение и тоже не из запредельной области, которой уже нет, и не от бога, который умер. Это значит, отвечает Хайдеггер, что мерой нового человека может быть тоже только человек, взявший на себя дело переоценки всех ценностей с единственной перспективой возрастания своей власти и настроившийся на абсолютное овладение землей. Человек как воля к власти должен водрузить самого себя как человека над самим же собой, сделав своим мерилом этого над–человека. Сверхчеловека надо понимать таким образом в свете превышающей саму себя чистейшей воли к власти. В идее сверхчеловека значение абсолютного превосходства сочетается со значением высшего умения, крайнего самообладания: сверхчеловек переступает через прежнего человека в себе и в других в силу того, что сам подчиняет себя взращиванию и наращиванию своей воли к власти. Хайдеггер замечает в этой связи, что выражение «воля к власти» у Ницше тавтологично[11]: воля — всегда воля к власти, воля — сущность власти, власть — не что иное, как сущность воли. Ведь речь идет не о власти одного внутримирового сущего над другим, а о власти сверхчеловека над совокупным сущим как таковым. Воля к такой власти, как и сама такая власть, тоже не может определяться ничем из сущего. В повседневном представлении воление есть продукт психической деятельности. Но если психика в качестве частной области сущего не имеет, как и всё сущее, другой природы, кроме воли к власти, то «не воля есть нечто психическое, а психика есть нечто волевое» (12, Bd. 1, S. 47). Стремление, направленное на какую–то желанную цель, еще целиком погружено в толщу вещей; вместе с вещами оно подвержено всевозможным перипетиям, в том числе ослаблению. Сущностная воля, наоборот, есть прежде всего самообладание: прочное овладение своим волением так, чтобы ничто и никогда уже не могло его поколебать. Ясно, что этим же самым актом заранее обеспечивается и овладение всем подлежащим воле внутримировым сущим. В изначальную решимость воли как владения собой, а тем самым и всяким мыслимым окружением, входит поэтому много компонентов, включая и предвосхищающее знание меняющегося окружения, и сознание самого себя, и поставление себя в совершенно определенное, решительное отношение к миру. Но исходная суть воли — всегда владение собой и всем: власть. И обратно: суть власти в ее силе не терять саму себя, т. е. в самообладающей воле. Неверно представлять, будто для классического нигилизма воля, как и в обычном понимании, есть род стремления, но только вместо счастья и наслаждения она имеет целью обладание властью. Власть не внеположна самообладающей воле, выражение «воля–к–власти» почти не имеет смысла, и Ницше применяет его, скорее, для отталкивания от расхожего представления о воле–желании и для отмежевания от шопенгауэровской программы угашения воли при желанном выходе из мира. Нигилист тоже ничего не ждет от мира, но его воле незачем угасать: наоборот, она разгорается вместе с одиноким сознанием господства, достигаемого в безвоздушном пространстве его, мира, последней бесцельности.

Хайдеггер настаивает, что как «воля» и «власть» лишь по–разному именуют одну и ту же новейшую мета–физическую позицию, так пять тем Ницше — нигилизм, переоценка всех прежних ценностей, воля к власти, вечное возвращение того же самого, сверхчеловек — тяготеют к одной и той же реальности и должны в ориентации на ее единство пониматься друг через друга. Нигилизм не умонастроение, не нравственный промах, а интимная реальность, на которую можно закрыть глаза, но тогда она лишь безудержнее будет прорываться сквозь самые невинные человеческие поступки (13, S. 219). Нигилизм для Хайдеггера даже не момент или фаза нашего отношения к бытию: нигилизм и есть человеческое отношение к бытию, даже тогда — и особенно тогда, — когда мы с ужасом отшатываемся от «нигилистической пустоты». Из–за этого метафизика нигилизма не поддается осмыслению как бы со стороны; всякий «объективный» взгляд на нее есть уже непонимание ее природы и тем самым тот же самый нигилизм в зачатке. Понять последний можно только пройдя сквозь него в область последних вопросов, «в круг действия подлинных сущностных сил современности»[12]. Хайдеггер требует не рассудочного усилия, не нравственного негодования, а «пребывания в средоточии момента, открытого историей бытия для нашей эпохи» (10, S. 16–17). Через интерпретацию пяти перечисленных — на первый взгляд, мало связанных между собой и непривычных для традиционной философии — тематических рубрик он предлагает не ознакомиться с «философией Ницше», а ощутить, «на каком повороте потаенной истории Запада мы “стоим”, и вместе с тем узнать,стоимли мы на нем; или падаем, или лежим — а может быть, и не догадываемся о падении и не задеты лежанием, но просто цепляемся за фантомы обыденных мнений и привычных занятий, погруженные исключительно в пустое недовольство собственной персоной» (там же). Иными словами, «продумывание метафизики Ницше становится осмыслением положения и места теперешнего человека» (13, S. 210). Возвращаясь к своей всегдашней мысли о значении философии для жизни[13], Хайдеггер и здесь, в исследовании о нигилизме, настаивает, что «мыслящее знание — не пресловутое “отвлеченное учение” и практическое значение имеют не только его последствия. Мыслящее знание само по себе естьпозиция, держащаяся не чего–то среди сущего, а бытия в этом последнем… Продумывать “нигилизм” не значит поэтому вынашивать в голове “отвлеченные мысли” о нем и на правах наблюдателя отстраняться от действительности. Продумывать “нигилизм” значит, наоборот, стоять в средоточии, откуда все события и все действительное нашей эпохи в истории Запада получают свое время и свое пространство, свое основание и свой фон, свои пути и цели, свой порядок и свое оправдание, свою достоверность и свою двусмысленность — одним словом, свою “истину”… Можно злоупотреблять именем “нигилизм” как модным словечком, которое сразу же заодно и отпугивает, и кого–то клеймит, и помогает злоупотребляющему незаметно обмануть себя насчет собственной бездумности. Но мы можем также и ощутить всю весомость того, о чем говорит это имя в смысле, приданном ему Ницше. Это будет равносильно тогда осмыслению истории западной метафизики как основы нашей собственной истории и тем самым ее будущих решений» (10, S. 17–18. О нигилизме как «универсальном бранном слове» — 32, S. 50).

Так встает одиозная проблема «преодоления метафизики». Согласно Хайдеггеру, такое преодоление не удалось Ницше. Осознав, что сверхчувственный мир платонических и христианско–платонических идей утратил животворную силу («бог умер»), провозгласив конец западной философии, трактовавшейся им как такой платонизм, Ницше задумал собственную философию как противление иллюзиям метафизики. Но, как всякое противление, оно осталось в своей сути тем же, против чего выступало: «Ницшеанское противоборство против метафизики в качестве простого выворачивания ее наизнанку есть безвыходное увязание в метафизике, причем такое, которое замыкается от восприятия этой своей особенности и в качестве метафизики уже никогда не в состоянии помыслить свою собственную сущность» (13, S. 217). Наоборот, преодоление метафизики, какого бы хотелось Хайдеггеру, есть осознание ее неотъемлемости от человеческого бытия, постижение того, что та или иная метафизика, то или иное выходящее за пределы злобы дня истолкование совокупного сущего (а за таковым стоит бытие сущего) с самого начала и всегда определяет жизнедеятельность исторических народов[14]. Нигилизм в этом свете — тоже метафизика, хотя и последняя: ведь его решение о бессмысленности совокупного сущего тоже мета–физично. Преодоление метафизики, даже в ее нигилистической форме, должно вести не к отказу от нее, а к более радикальной постановке ее главного вопроса (о сути сущего).

При таком «спрашивании за метафизику», в опережение ее разнообразных решений о смысле сущего, по Хайдеггеру, открылась бы та изначальная правда, что первая, уже не позволяющая дальнейшего углубления, сущность сущего таится в его самоочевидном отличии от ничто: в том, что прежде чем стать чем–либо, сущее с непостижимой, но несомненной достоверностью отслоилось от ничто. Принадлежность нигилизма к традиционной метафизике он видит соответственно в том, что, с небывалым самовластием решая вопрос о сути сущего, нигилизм ни на минуту не задумывается о странной «вещи» которая даже по самому смыслу его названия «нигилизм» должна бы быть его главной темой: о nihil, ничто. Снова, и даже круче всех предыдущих метафизик, нигилизм приступает к проработке мирового целого[15], проскочив мимо завесы (Schleier ) ничто, которая ведь должна была сначала распахнуться, говорит Хайдеггер, чтобы можно было вообще увидеть такую картину, как совокупность мирового сущего.

Как известно, Хайдеггеру неоднократно приходилось вызывать на себя обвинение в нигилизме, особенно после того как в лекции «Что такое метафизика?» он попытался доказать, что суть методологии и секрет успеха современных наук коренятся в систематическом, интуитивном, никогда не осмысляемом отграничивании предмета их исследования от ничто. Современная наука, писал он, стоит на метафизическом — присущем сущности человека — опыте ничто; но не только в науке, а даже в метафизике проблема ничто остается непродуманной. Отсюда неразрешимость кризисов в науке для самой науки, опасность ее вырождения в занятие собирания и упорядочивания фактов. «Единственно потому, что в основании человеческого бытия приоткрывается Ничто, вся отчуждающая странность сущего способна захватить нас в полной мере. Только когда нас томит отчуждающая странность сущего, оно пробуждает в нас и вызывает к себе удивление. Только на основе удивления — т. е. приоткрытости Ничто — возникает “почему?” Только благодаря возможности “почему?” как такового мы способны определенным образом спрашивать об основаниях и обосновывать» (14, S. 18). Свою неизменную поглощенность проблемой ничто Хайдеггер считает, однако, и главным противоядием против нигилизма. Нелепо думать, «будто осмысление ничто уже ведет к падению в ничто и установлению диктатуры ничто» (13, S. 218). Наоборот, именно нигилизм характерен тем, что ни в своей теории, ни в практике не задевает сути ничто. Тем самым он не в силах видеть и бытие как таковое, — ведь именно оно, по Хайдеггеру, выступает для восприятия прежде всего в облике ничто, будучи поистине ничем из сущего.