Истолкование бытия как идеи и идея ценности

Идеологии оперируют не отвлеченным «бытием», а «ценностями», и «идеи» означают теперь не надмирные первообразы вещи, а силу, организующую и воспитующую массы. Однако Хайдеггер видит начало сегодняшнего положения вещей в метафизике Платона (см. Приложение 1[60]). По Платону, над миром вещей и над умопостигаемым миром царит «идея блага», которая, подобно солнцу, обеспечивает своим «теплом» существование сущего, а своим светом — его явленность и познаваемость. Не следует понимать это «благо», или «добро», в теологическом или нравственном смысле: платоновское благо — это «способное», «пригодное»[61], а именно способное к тому, чтобы обеспечивать для сущего возможность существования. И вот, если Ницше понимает ценности как «условия возможности» воли к власти, то при всей «антиметафизичности» он остается в строгом смысле платоником. Когда в начале Нового времени человек «освободил себя себе самому» (10, S. 205)[62]и сделал себя критерием подлежащей установлению истины о мире и Боге, «идея» стала субъективным представлением, но сохранила прежний характер: она — образ представления объекта в субъекте, но ведь всякий объект только и «устанавливается» в своей истине таким представлением! Имена могли меняться, но метафизическому первоначалу в Новое время всё смелее отводилась роль обусловления и обеспечения. Решительным шагом здесь была метафизика Канта: тезис Декарта об устанавливающе–удостоверяющих полномочиях субъекта Кант восполнил своим «высшим основоположением всех синтетических суждений», согласно которомуусловия возможности восприятия(познания)предметаесть вместеусловия возможности предмета восприятия(«Критика чистого разума», А 158, В 197), — иначе говоря, после Канта «истина как установленность предмета, его объективность, имеет свое основание в субъективности, в представляющем себя представлении, именно потому, что представление само по себе и есть существо бытия… Кант не просто повторяет то, что уже продумал до него Декарт… Благодаря истолкованию бытия у Канта бытие сущего, собственно, впервые оказалось продумано в смысле “условий возможности”[63]». Кантианская трансцендентальная субъективность подготовила абсолютную субъективность Гегеля, у которого «абсолютная идея» (самоосуществление абсолютногопред–ставления) составляет существо действительности. У Ницше «ценность» тоже обеспечивает «условия развертывания и возрастания» воли к власти, но только теперь последняя уже сама и полагает эти условия — постольку, поскольку должна «считаться» с тем, что дает ей возможность роста.

«Так понятый расчет есть опирающееся на само себя полагание условий с тем, чтобы эти условия обусловливали бытие сущего; как такой расчет полагающая эти условия [воля к власти] самасуществуетив качествеполагающей — среди сущего в целом иисходяиз сущего в целом — обеспечивает себе и свое отношение к этому сущему и себя. Сущностно понятый расчет становится тем самым устанавливанием и предоставлением условий возможности сущего, т. е. бытия. Этот основополагающий “расчет” впервые только и делает возможным, а также необходимым, планирование и рассчитывание в чисто “математическом” смысле» (10, S. 210). Только на новоевропейской метафизической уверенности, что познающий субъект в силу методической правильности производимого им устанавливания в принципе способен овладевать истиной бытия, могли возникнуть и стать определяющей силой современности наука и техника, а за ними мировоззренческая идеология и социальная инженерия.