Хайдеггер цитирует Ницше: «Положим, что мы осознали, до какой степени невозможно большеистолковыватьмир посредством этихтрехкатегорий, и что вслед за этим прозрением мир начинает терять для нас ценность; тогда мы должны спросить,откудаидет наша вера в эти три категории, — попробуем, нельзя ли отказать в вереим! Если мыобесценимэти три категории, то доказательство их неприложимости к мировому целому перестанет быть причиной дляобесценения этого целого. Результат:вера в эти категории разумаесть причина нигилизма, — мы измеряли ценность мира категориями, которыеотносятся к чисто вымышленному миру. Итоговый результат: все ценности, посредством которых до сих пор мы пытались сделать мир ценным для нас, а в конце концов именно этим самым иобесценилиего, когда они оказались неприложимыми, — все эти ценности, в психологическом пересчете, суть результаты определенных перспектив их полезности для поддержания и усиления образований человеческого господства, и лишь ложноспроецированыв сущность вещей. Это опять всё та жегиперболическая наивностьчеловека — ставить себя самого в качестве смысла и меры ценности вещей» (29, Bd. 15, § 12 В). Здесь уже не описание нигилизма, констатирует Хайдеггер; речь идет о прямых расчетах («результат… итоговый результат… психологический пересчет…») с бытием, которые ведет западный человек в решающий момент своей истории. Ницше хочет преодолеть нигилизм, но и не думает расставаться с унаследованным от метафизики правом ставить самого себя в то или иное отношение к миру как собрание сущего, занимая место его оценщика. «Психологический», т. е. антропоцентрический (см. выше) «пересчет» всё сводит к ценностям (значимостям для человека), а их «пересчитывает на базовую ценность, волю к власти, — высчитывая, в какой мере и как можно оценить эти ценности, а тем самым доказать их значимость, сообразно воли к власти» (10, S. 62).

Решительное выступление действующего субъекта Хайдеггер признает неизбежным и вынужденным в эпоху обесценения верховных ценностей. В самом деле, разрушение прежнего, и вместе всякого, порядка значимых вещей задевает человека … в его существе, оставляет его наедине со своими решениями, со своей свободой и вынуждает всерьез принять свое бытие в эту переходную эпоху всеобщей шаткости. Ценности пали, но дезориентированный мир остался и лег всей тяжестью на человека.

«Нигилизм теперь уже не какой–то исторический процесс, протекающий перед нашими глазами наблюдателей, вне нас, а то и позади нас; нигилизм обнаруживает себя как история нашего собственного времени, заставляющая его быть пространством своего воздействия и властно захватывающая нас. Мы существуем посреди истории не как в некоем безразличном пространстве, где можно было бы произвольно вставать на точки зрения и занимать позиции. Эта история — сама тот образ и способ, каким мы существуем и движемся, каким мысуть. Обесценение прежних верховных ценностей переходит в фазу ниспровержения и краха. Поскольку, однако, даже и в этом крушении тоже встает вопрос о ценностях, долженствующих определить сущее в целом, — коль скоро из–за распада прежних верховных ценностей сущее в смысле здесь и теперь доступной действительности, конечно, обесценивается, но не исчезает, а, скорее, впервые только и дает о себе знать как такое, которое благодаря крушению прежних ценностей начинает нуждаться в новых оценках, — постольку ниспровержение прежних ценностей само по себе и с необходимостью уже тяготеет к новому полаганию ценностей. Из–за ниспровержения прежних ценностей мир, раньше только посюсторонний, становится единственным собранием сущего; это совокупное сущее стоит теперь как бы вне различения на посюстороннее и потустороннее. Ниспровержение прежних верховных ценностей несет с собой тем самым перемену в совокупности сущего, так что становится проблемой, в отношении чего и как еще можно говорить о сущем и о бытии. Иными словами: новое полагание ценностей уже не может идти так, чтобы нато же самое— пускай меж тем опустевшее — место прежних верховных ценностей просто ставили вместо них заменителями новые. С упразднением тех верховных ценностей упраздняются заодно «верх» и «высота», «запредельное», — упраздняется прежнееместо, куда ценности можно было бы помещать. Это значит, что полагание ценностей должно стать в себе другим; ведь то, для чего новые ценности должны быть ценностями, после отпадения запредельности тоже перестало быть посюсторонностью. За этим стоит еще другое: должен измениться способ,какимценности суть ценности, должна изменитьсясутьценностей. Радикальность переворота, стоящего за «обесценением» прежних верховных ценностей, обнаруживается в том, что делается нуженновый принцип полагания ценностей. Поскольку же обесценение верховных ценностей есть вырастающее из однозначного осознания явлений и, соответственно, сознательное ниспровержение прежних ценностей, новое их полагание должно иметь начало в каком–то новом и усиленном[31]сознании (расчете)» (10, S. 62–63). Лишившись опоры, новое, усиленное сознание может опереться только на себя; энергию к переоценке ценностей оно может добыть, лишь напряженней и полней осознав свое и так уже осознанное отношение к ценностям и их полаганию. Ценности окончательно ниспровержены, когда сознание решительно берет на себя последнюю ответственность за их прежнее, казавшееся таким независимым, существование. «Благодаря такой переоценке всех ценностей нигилизм впервые только и становится классическим. Он ознаменован знанием о происхождении и детерминированности ценностей, а тем самым также прозрением в существо прежних ценностей» (там же, S. 64).

Ницше называет новое безопорное сознание инстинктом и «автоматизмом», однако теперь это уже такой инстинкт, который не просто сознаёт себя, а весь на усиленном сознании стоит. Обостренное самосознание, поневоле обращающееся снова и снова только к себе, само и вынуждено стать инстинктом. Только в себе, через силу, из собственной безопорности оно может черпать ориентиры для новых оценок.

Пройдя через мертвую пустоту, «классический нигилизм» со своим «инстинктом» получает, однако, новую опору в сознании своего обнаружившегося могущества, в открытии, что все прежние мировые ценности полагал он сам. Ценности развенчиваются в качестве категорий сущего, но вовсе не развенчиваются в качестве «образований человеческого господства», протуберанцев всемогущей воли к власти. Ложь была в том, что их принимали за нечто присущее вещам, проецировали на якобы самодеятельную сферу истинных идей; та рано или поздно должна была рухнуть как воображаемая. Но, с другой стороны, факт приписывания ценностей миру кричит о неустанной жизнедеятельности воли к власти, которая так или иначеискаласмысл,полагалаединство,утверждаламир непоколебимой истины. Слова о «гиперболической наивности человека», который «ставит себя самого в качестве смысла и меры ценности всех вещей» (выше), задуманы поэтому у Ницше не в самокритическом и «смиряющем», а в освободительном и возвеличивающем человека смысле (см. ниже): у вещей от века не было смысла и ценности, но наивно не замечавший своей силы человек всегда бессознательно закрывал эту пропасть, этот зияющий вакуум, самим собой.

В свете такого переворота в способе расценивания ценностей, продолжает Хайдеггер, классический нигилизм заявляет о себе даже не как офактеистории, а как об исторической миссии. В своем крайнем заострении нигилизм хочет быть, после всеобщего крушения, взлетом к новым условиям человеческого бытия. В то же, последнее, время своего философствования (весна–осень 1887) Ницше пишет (29, Bd. 15, § 112): «Фактически всякий крупный рост приносит с собой также страшныйраспадигибель: страдание, симптомы закатаприсущивременам громадных шагов вперед; всякое плодотворное и могучее движение человечества в то же времяпопутно создавалоопределенное нигилистическое движение. Явление в мир предельнейшей формы пессимизма, подлинного нигилизма, может в известных обстоятельствах быть предвестием решающего и существеннейшего роста, перехода к новым условиям человеческого существования.Вот что я понял». Нигилизм есть соответственно и историческая судьба, ведущая к обесценению прежних верховных ценностей, и историческая миссия перехода к новому принципу полагания ценностей, воле к власти. Согласно Хайдеггеру, только пессимистический нигилизм, безвыходно упершийся в бесцельность и бессмысленность мира, подлежит у Ницше критике и преодолению, но вовсе не более радикальный, классический. Тот в совокупном сущем видит уже соприродную своей собственной сущности волю к власти.

Дело нового полагания ценностей определяется поэтому Хайдеггером как «метафизика воли к власти», причем он просит понимать это выражение в обоих смыслах его родительного падежа: метафизика, объявляющая истиной совокупного сущего волю к власти, — и метафизика, созданная волей к власти, этим новым определением человеческого существа, для всеобъемлющего охвата сущего, для овладения им и господства над ним (10, S. 67).

Выдвижение верховных ценностей, их обесценение и ниспровержение, наконец, их переоценка, а вернее, новый способ полагания ценностей исходя из воли к власти, в чем понимает свою историческую миссию классический нигилизм, — эти три вехи размечают путь нигилизма, и по ним же оказывается возможным мерить всё движение западноевропейской истории.

«Нигилизм есть история. Здесь мы имеем в виду не только то, что именуемое нами нигилизмом явление “имеет” определенную “историю”, раз его можно историографически проследить в его временнóм протекании. Нигилизм иестьистория. В ницшеанском смысле он, среди прочего, составляет и существо западноевропейской истории, потому что участвует в образовании закономерности ее основных метафизических позиций и их взаимоотношения. Основные метафизические позиции в свою очередь составляют почву и диапазон того, что нам известно в качестве мировой истории, особенно истории Запада. Нигилизмом определяется характер миссии, присущий этой истории. Соответственно, для понимания сущности нигилизма мало что даст пересказ и портретные зарисовки из истории нигилизма по отдельным столетиям. Всё должно быть прежде всего направлено на то, чтобы распознать в нигилизме эту закономерность истории. Если, ведя учет обесценения верховных ценностей, историю хотят понимать как «распад», то нигилизм — не причина такого распада, а еговнутренняя логиката закономерность совершающегося, которая порывается, а тем самым уже и вырывается, за пределы голого распада… Прозрение в сущность нигилизма не заключается поэтому в знании феноменов, которыми историография в состоянии продемонстрировать нигилизм, — оно коренится в понимании шагов, промежуточных ступеней и промежуточных состояний нигилизма от начального обесценения до необходимой переоценки» (10, S. 67–68).

«Преддверие» нигилизма (29, Bd. 15, § 9 и 37) — пессимизм, в котором уже идет своеобразное обесценение ценностей от сознания негодности наших идеальных представлений о мире, их неприложимости к окружающему. Возникает «настроение» — а настроения, по Хайдеггеру, неким образом ставят нас перед сущим в целом, в отличие от повседневного столкновения с теми или иными вещами (см. 14, S. 244), — что всё катится в пропасть, разваливается, и наш мир вовсе не лучший, как думал Лейбниц, а худший (pessimum) из всех миров, так что не стоит в нем и жить (Шопенгауэр). В формулировке Ницше: «Отвергнутыймир противопоставляется искусственно воздвигнутому “истинному, ценному”. Наконец, делается открытие, из какого материала был построен “истинный мир”, — и нам остается один только “отвергнутый” мир,причем это крайнее разочарование ставится ему в счет его негодности. Таким образом, налицонигилизм; остались одни осуждающие оценки — и ничего больше!… 1) Слабые гибнут от этого. 2) Более сильные уничтожают то, что еще оставалось целым. 3) Сильнейшие преодолевают осуждающие оценки» (29, Bd. 15, § 37). Под «гибелью слабых» понимается отстранение от хода событий, занятие позиции наблюдения, тоскливое всепонимание, умение и навык всё исторически объяснять, находить для всего происходящего истоки, причины и обоснования, одним словом — тут Хайдеггер, истолкователь Ницше, совпадает с последним в мысли и в слове — впадение в «историзм» (см. 29, там же, § 10), равносильное выпадению из истории[32]. «Преодоление осуждающих оценок сильнейшими», т. е. классическими нигилистами, — это, наоборот, ни перед чем не отступающий и трезвый анализ действующих среди упадка мира сил и, вместо расстройства от невозможности поддержать падающие ценности, доверие к этим силам, поскольку в их основе лежит всё та же воля к власти. Ницше называл свою эпоху засильем «несовершенного нигилизма», временем половинчатых попыток как–то еще сохранить опустошенное место прежних сверхчувственных ценностей и наспех заселить пространство, на котором «отхозяйничало» догматическое христианство, новыми идеалами, останками «умершего бога». К таким попыткам он относил утопии XIX в., вагнеровскую музыку и «социализм» (см. 29, Bd. 16, § 1021).

В описании Хайдеггера, который и здесь заодно с Ницше: «На место исчезнувшего авторитета Бога и церковного вероучения вступает авторитет совести, вторгается авторитет разума. Против разума восстает социальный инстинкт. Бегство из мира в сверхчувственное заменяется историческим прогрессом. Потусторонняя цель вечного блаженства превращается в земное счастье для большинства. Взлелеивание религиозного культа вытесняется энтузиазмом культурного строительства или распространения цивилизации. Творчество, прежняя привилегия библейского бога, становится отличительной чертой человеческого действия. Творческой тут оказывается напоследок вообще всякая деловитость. То, чтó таким образом хочет выдвинуть себя на место сверхчувственного мира, является видоизменениями христианско–церковного и теологического мироистолкования, которое переняло свою схему порядка, иерархичности сущего, из эллинистически–иудаистского мира и основные черты которого были намечены в начале западной метафизики Платоном» (13, S. 220–221)[33].

Все эти попытки реставрации, по Ницше и по Хайдеггеру, проходят на фоне давно уже ощущаемого отсутствия «истины в себе»; скользкая беспочвенность положения становится только очевидней от появления всяких эрзацев абсолюта. Если рухнула объективная истина, то пессимизм, или «пассивный нигилизм», не хочет уже никакой другой. Наоборот, «активный нигилизм» даже среди беспочвенного парения находит опору в собственной силе, и для него истина снова существует, — конечно, уже как «одно из образований воли к власти» (10, S. 71), которое держится только на жизненной действенности этой последней.

Хайдеггер находит у Ницше целый веер «нигилизмов»: зачаточный нигилизм (пессимизм); несовершенный нигилизм, ищущий эрзацы истины; пассивный, упадочный нигилизм; активный, всеразрушащий, ниспровергающий нигилизм, который решительно сметает всё старое; потом крайний нигилизм и, наконец, активный, экстатически–классический нигилизм, который не знает иной меры, кроме себя, ни на земле, ни на небе, выводит всё сущее на «бесконечный простор» воли к власти и в своем «божественном образе мысли» (29, Bd. 15, § 15) являет собой противоположность нигилистической тоске[34]. Оставляя в стороне вопрос о том, каким сочетанием этих вариантов определяется состояние нынешнего века, Хайдеггер указывает на подвижный характер сущности нигилизма. Под нигилизмом он требует понимать не просто современный или бытовавший во времена Ницше. «Это имя, нигилизм, указывает на совершавшееся далеко позади нас и выходящее далеко за поле нашего зрения историческое движение» (10, S. 72).

Такое понимание нигилизма как сердцевины западной истории можно оттенить, сопоставив с ним концепцию позднейшего автора, явно питающегося хайдеггеровской мыслью, но всецело отвергавшего ее как продукт того же метафизического нигилизма. Бывший околоцерковный, осужденный в 1970 г. Римский конгрегацией по делам вероучения, философ Э. Северино в книгах «Сущность нигилизма», 1972 г. (34) и «Обитатели времени. Христианство, марксизм, техника», 1978 г. (35) ведет от Платона возникновение западного, в своей основе нигилистического мира, — или, вернее, простомирав смысле иллюзорной сферы отчуждения, межеумочного пространства, вклинившегося между бытием и сущим и расколовшего их для человеческого сознания (34, p. 164–165, 299 и др.). Если верить «неопарменидизму» Северино, досократическая мысль еще безраздельно держалась истины бытия, т. е. знала, что «бытие есть, небытия же нет» (Парменид, фрагмент В 6, начало): всё сущее, поскольку существует, постольку непосредственно укоренено в вечной, незыблемой, животворной, спасительной реальности, от которой у него всё существование. Сущее и являет собой, при верном взгляде на него, истину этой реальности, оно — прямая манифестация бытия, и ничего другого в нем, собственно, нет. Однако Платон якобы раз навсегда расшатал эту счастливую непосредственную укорененность временного в вечном, заронив сомнение в тождестве сущего с бытием, заставив поверить в неподлинность чувственно постигаемого. Подлинность была изгнана в запредельный идеальный мир, а окружающие вещи из–за ложной направленности ума и воли людей оказались под подозрением, — хотя, изумляется Северино, должно же быть ясно, что, раз они есть, это ихестьвневременно, непреложно и предельно истинно. Между человеческим сознанием и бытием расположился «мир», беспочвенное мысленное образование, питающееся свободой объявлять всё сущее неподлинным и на этом основании мало–помалу губить его. Первое, чисто умственное, платоническое обескровление сущего в западной метафизике переросло со временем в техническую эксплуатацию природы. Двигателем всей западной истории, после отвержения Парменида, и явился исходный нигилизм Платона — «беспочвенное» утверждение, будто сущее может бытьничем>по сравнению с неким вне его расположенным бытием. Согласно Северино, это равносильно отождествлению бытия с ничто, поскольку вне сущего бытия нет. Земля, ближайшее нам сущее, уникальная и неповторимая явленность бытия, попала в пренебрежение, когда в ней стали видеть тусклое подобие истины, от которого можно только отталкиваться в порыве к «иному миру». Главное орудие западного нигилизма у Северино — «абсурдно–мифическое» представление о времени, а именно идея, будто раньше вещи были ничем, но потом станут чем–то, и наоборот: итальянскому философу кажется чудовищным извращением сама мысль, что вещь, т. е.сущее, может стать ничем или была ничем во времени (34, p. 152–153); ведь при таком взгляде существующая сейчас вещь тоже видится не в аспекте своей сущности, вечного бытия, а в плане своего возможного исчезновения. Одна вещь переходит в другую, но только нигилизм мог вообразить здесь какое–то уничтожение! Постепенно человек уверился и в собственном ничтожестве (34, p.72, 276), «Нигилизм — неведомый и самый могучий бог западной цивилизации» (34, p. 157). Главные западные мировоззрения — т. е., по Северино, христианство, марксизм и «техника» — учат и действуют, исходя из осознанного или неосознанного представления о ничтожности непосредственно данных человеку вещей, и тем сами себя обрекают на временность (35). «Если бы мы были убеждены, что, открывая и закрывая глаза, мы вызываем возникновение и уничтожение видимых вещей, то на основе такого убеждения мы, наверное, смогли бы создать какой–то образ жизни; но реальность, являвшаяся бы нам таким путем, и жизнь, которой мы жили бы, отличались бы от реальности, какая бы нам явилась, и от жизни, какой бы мы жили, освободись мы от этой формы отчуждения. Как подобное движение глаз, так и западная техника есть техника раскрытия бытия, но являемое ею содержание бытия отлично от того, какое предстало бы нам, освободись Запад от отчуждения, составляющего суть метафизического нигилизма. Конструкт человека, созданный техникой, не изобретает человека, он представляет собой некое раскрытие вечного человека; но именно потому, что техника не сознаёт сущностной относительности своей (да и всякой) деятельности, она раскрывает человечество, отличное от того, какое явилось бы при свете истины бытия: она раскрывает человечество отчуждения» (34, p. 228). «Техника доводит до крайних следствий смысл того метафизического горизонта, из которого и она не может выйти… Метафизика в образе техники превратила всё являющееся… в сцену гибели» (там же, p. 230).

Трагичность обостряется для Э. Северино тем, что западная цивилизация, он уверен, во всей истории человечества явилась вообще «единственным свидетельством об истине бытия», — и вот Запад отвернулся от этой истины, унизив дарованную ему землю в ее бытийном статусе, низведя ее до роли опытного полигона. Так «единственное свидетельство» обернулось «глубочайшей бездной предательства истины» (там же, p. 258).