Называя прежние категориальные определения сути сущего (благо, творение бога, гармоническая цельность и т. д.) ценностями, Ницше хочет разоблачить в них проекции человеческого интереса: чтобы придать значимость себе, человек проецировал в мир образы возвышенного порядка и всеобъемлющей целесообразности; теперь эти образы изымаются, и поскольку их подлинной тщательно завуалированной сущностью и была с самого начала ценность (для человека), мир теперь лишается ценности. Нигилизм призывает очнуться и увидеть вокруг себя отрезвляющую безликость[27], — не ничто пустоты, такому еще можно было бы приписать нечто вроде смысла, а ничтожность безразличного хаоса, в котором всё есть и вместе ничего нет. Хайдеггер замечает, что суть сущего, понимаемая при этом как совокупность сущего, вовсе не ставится здесь под вопрос: она как бы пребывает сама по себе, и мы сначала вкладывали в нее смысл, потом изъяли его. «Мы», которые это делаем, тоже не ставимся под вопрос.

«Что же здесь происходит? — спрашивает Хайдеггер. — Очевидно, нигилизм — не просто тайком подкравшийся распад где–то наличествующих самоценных ценностей. Он есть обесценение всех ценностей нами, распоряжающимися их оценкой. Под “нами” и “мы”. Ницше подразумевает, однако, человека западной истории. Он не собирается говорить, будто те самые люди, которые вкладывали эти ценности, их же вновь и изымают; он хочет сказать, что и вкладывавшие, и изымающие — людиодной и той же единойистории Запада. —Мысами, сегодняшние люди его современной эпохи, принадлежим к тем, кто снова изымает те некогда вложенные ценности. Снижение прежних верховных ценностей идет не от какой–то страсти к слепому разрушению и не от суетного обновленчества. Оно идет от нужды и от необходимости придать мирутакойсмысл, который не унижает его до роли проходного двора в некую потусторонность. Должен возникнуть мир, делающий возможным появление человека, который развертывал бы свое существо из полноты своей собственной ценности. Для этого требуется, однако, переход, проход через состояние, в котором мир выглядит лишенным ценности, но в то же время требует какой–то новой оценки. Чтобы пройти через это промежуточное состояние, надо вглядеться в последнее со всей возможной осознанностью: нужно опознать истоки промежуточного состояния и вывести на свет первую причину нигилизма. Только из этой осознанности промежуточного состояния возникнет решающая воля к его преодолению» (10, S. 57).

Таким образом описание нигилизма проявляет свойство внезапно перерастать в разговор о «нашем», современных людей, мироотношении и об ожидающих нас задачах, и это не обязательно потому, что мы оказались в поле влияния тех или иных форм нигилизма, а, скорее, потому, что всякое сознательное поведение, всякую историческую задачу, всякое решение о будущем, т. е. всякий выбор, мы неизбежно истолковываем как «вкладывание и изъятие ценностей в мир и из мира» (10, S. 58). По Хайдеггеру, не мы втягиваемся в орбиту нигилизма, а сам нигилизм давно уже действует в нас и через нас как наша, может быть, самая глубокая сила. «Нигилизм есть не только процесс обесценения верховных ценностей и не толькоизъятиеэтих ценностей. Уже вкладывание этих ценностей в мир есть нигилизм» (10, S. 58). Ценности нельзя было бы изъять из мира волевым образом, если бы они не были когда–то вложены туда тоже волевым образом, пускай под видом обнаружения в мире «объективных» закономерностей.

Истолковывая в этом плане Ницше, Хайдеггер, как мы уже видели (см. выше), соглашается с ним: метафизические определения мирового целого, считает он, всегда были необоснованны, или, точнее, были лишь субъективно обоснованы представлением о сути сущего — т. е. в конечном счете бытии — как о лишенном собственного содержания обобщении. Кажущаяся податливая пустота этой сути давала простор для метафизической категоризации. Дело дошло до того, что в укор и осуждение несовершенному миру выше его был воздвигнут «истинный» потусторонний мир «платоновских» идей. И неясно, чтó в большей степени нигилизм: развенчание, «к стыду для Платона»[28], неземного мира идей — или, наоборот, сыгравшее такую роль в европейской истории возведение запредельного мира. Позитивистский нигилизм предстает вынужденным итогом идеалистического нигилизма (ср. выше).

Хайдеггер готов присоединиться и к явственно намеченной у Ницше мысли о соответствии между «реальной» европейской историей и внутренней закономерностью нигилизма с его тремя формами (см. выше). Истоки нигилизма Ницше видит в полагании цели и смысла сущего; трудно засвидетельствовать этот этап каким–то одним событием истории; однако всякое вообще метафизическое истолкование мира так или иначе приписывает ему осмысленность и целесообразность. Вторая форма нигилизма начинается с определения совокупного сущего как единства; здесь можно назвать учение Парменида с его отождествлением единства и бытия. Наконец, еще одна предпосылка нигилизма в его третьей и последней форме — постулирование запредельного подлинного мира. «Под введением “истинного мира” в противовес миру становления как всего лишь кажущемуся миру, — пишет здесь Хайдеггер, — Ницше имеет в виду метафизику Платона и, вслед за ней, всю дальнейшую метафизику, которую он понимает как “платонизм”[29]. Последний он мыслит как “учение о двух мирах”: над здешним, изменчивым и чувственно доступным миром располагается сверхчувственный, неизменный потусторонний мир. Второй — постоянно пребывающий, “сущий” и тем самым истинный, первый — кажущийся мир. Соответственно проводится отождествление “истины” и “бытия”. Поскольку христианство учит, что этот мир как юдоль скорби есть лишь временный переход к потустороннему, вечному блаженству, Ницше находит возможным понимать христианство (Christentum)[30]в целом как платонизм (т. е. учение о двух мирах) для народа» (10, S. 59). Если человек сохраняет на протяжении западной истории свои сущностные черты — субъективизм, метафизичность, ориентированность на сущее, на вещи, — то эти, одни и те же, внутренние обстоятельства должны проецироваться и на ход истории.