Черновое

Ваше высокопреподобие, достопочтенный О. Ректор!

Присылаю на имя Ваше требуемые семинарским начальством с племянника моего Александра Фиделина 13 рублей[112]за майскую треть[113]и затем прошу Вас выдать ему заключительное свидетельство о его учебе, поведении и исключении из семинарии. Позволю себе еще обратиться к Вашим человеческим и христианским чувствам и просить хотя несколько пожалеть бедного мальчика, убитого горем и нуждой, и не гнать его немилосердно, как пса, из семинарского крова, не дозволяя ему, не имеющему ни родных, ни знакомых в Архангельске, питаться далее семинарскими крохами. Ведь и псы ядят <крохи, которые падают со стола господ их>[114]. Вы требовали от него сейчас же денег за майскую треть и не хотели терпеть на нем итого долгу в продолжение одного месяца, хотя он и доведен<?> Вашим распоряжением и хотя Вам известно, что он — сын бедных родителей[115]. Едва могу верить этому и с душевным волнением пишу эти строки, воображая, с одной стороны, жестокость семинарского начальства, — с другой — отчаянное положение бедного мальчика, выброшенного из семинарии, не имеющего ни куска хлеба, ни порядочной одежды и еще осаждаемого жестоким требованием отдать немедленно в казну тринадцать рублей. С чем это сравнимо? А вот не угодно ли Вам прочесть маленькую тирадку из нехитрого детского письма ко мне племянника А. Фиделина от 19 Сентября настоящего года[116]… После этого не могу удержаться от восклицания: о, бедные дети, исключенные из семинарии! К вам нет ни малейшего сострадания от прежнего вашего начальства, хоть бы влачили самую бедственную жизнь! Какими жестокими страданиями должны вы искупать ваши детские ошибки! Истинно скажу Вам, многоуважаемый О. Ректор, что такого жестокого отношения начальства к семинаристам в Архангельске не было, да, думаю, наверное, и не будет: о последнем, впрочем, не утверждаю. Я сам, учась в Архангельской семинарии[117], слышал предыдущие запретные годы <?> о жизни семинарии и ничего подобного не слыхал.

«Блюдите, да не презрите, — сказал Спаситель. — Приидите взыскати и спасти погибшаго[118]. Взалкахся бо и дасте Ми ясти: возжадахся и напоисте Мя и одеясте странна».[119]

Не член ли Христов[120]бедный мой племянник? Не страдает ли в нем Христос? Я думаю, что и он овча словесного стада Христова. Еще напомню: любовь, долготерпение, милосердие и пр<очее>[121]. Но теперь уже Вам незачем его жалеть: он уже не Вашего стада овца. Пожалейте еще одного, остающегося у Вас племянника моего[122], насколько справедливость требует. В заключение прошу принять от меня поклон…[123]

Р. S. Кстати, напомню Вам, О. Ректор, о системе Вашего запугивания и застращивания, которую Вы применили к делу над старшим племянником моим, хотя и за проступок выгнанным из семинарии[124], впрочем, не выходящий из ряда детских шалостей, уж слишком скоро и слишком грозно. Вы так запугали его, что мальчик пришел в отчаяние. Вы сказали ему, что мало того что его исключат, но, кроме того, пропечатают его во всех газетах. Что же? Напрасно Вы этого не сделали! Это бы получше эшафота! И это за шалость, за минутное увлечение ребенка! О дух любви Христ<овой>! Где ты витаешь? Братья мои, все мы предстанем на суд Христов. А теперь ваша власть не на созидание, а на разорение[125].