Вопрос отроичностинесколько раз был затрагиваем в тексте, но — вскользь, ибо основательное обсуждение его потребовало бы особого трактата. Отлагая таковое до времени более благоприятного, мы наметим несколько мысленных ходов, имеющих разрыхлить для понимания идею троичности.

1.

Было говорено ранее о существенной невозможности дедуцировать троичное число Божественных Ипостасей; но, вместе с тем, была сделана как бы некая попытка на эту дедукцию. Как же должно разуметь такую попытку? — Прежде всего, не как дедукцию в строгом смысле слова. Мы вовсе не намеревались доказывать, что Ипостасей может быть толькотри, — ни больше, ни меньше. Это число — «бесконечный факт», постигаемый в присно–сущем умном свете, но не выводимыйлогически, ибо Бог — выше логики. Надо твердо помнить, что число «три» есть неследствиенашегопонятияо Божестве, выводимое оттуда приемами умозаключения, а содержание самого переживания Божества, в Его превыше–разумной действительности. Изпонятияо Божестве нельзя вывести числа «три»; в переживании же сердцем нашим Божества это число простодается, как момент, как сторона бесконечного факта. Но, т. к. этот факт — не просто факт, а факт бесконечный, {стр. 594} то и данность его — не просто данность, не слепая данность, а данность с бесконечно–углубленною разумностью, данность беспредельной умной дали[1039].

Пока бесконечный факт не дан, не может быть безусловно никакой антиципации его, кроме формальной, а именно, что он — факт и что он бесконечен; а priori мы ничего не можем сказать о нем. Но, когда он уже дан, то мы можем уразумевать его содержание и открывать его бесконечную разумность. Мы стараемся тогда вглядеться в смысле его, углубить свое понимание его. А так каксмыслего бесконечен, то и понимание наше этого бесконечного смысла само может развертываться беспредельно[1040], — однако, пребывая в каждом своем моменте тоже бесконечным. В том–то и разумность бесконечности, что в ней все разумно ивсебесконечно.

Усмотреть несотворенныйСвет— вотперваяступень уразумения; усмотреть в неммножественное единство и единичную множественность— этовтораяступень; усмотреть в этой единичной множественности множественность, кактроичность— таковатретьяступень; понять смысл числа «три», значение его, его духовное отличие от чисел «два» и «четыре» и т. д. — это ещепоследующаяступень и .т. д.

Но, опять, нельзя думать, будто каждая новая ступень — отвлеченно выводится, логически–рассудочно дедуцируется откуда–то совне, нежели самое созерцание Света. Каждая ступень есть лишь конкретное расчленение, разборка, дифференцировка того, что implicite содержится в созерцании[1041]неприступного Света Триипостасного Божества. Итак, наша «дедукция» есть лишь новый способ выразить то, что ужебыловыражено, — ничуть не более. Так, с высокой вершины вглядываясь в синеющую даль, мы открываем в ней все новые и новые подробности и тогда выражаем их восклицаниями радости и удивления; но можно ли назвать ряд этих восклицаний «дедукцией» этой голубой воздушной бездны?

{стр. 595}

2.

Числа вообще оказываются невыводимыми ни из чего другого, и все попытки на такую дедукцию терпят pешительное крушение, а, в лучшем случае, когда по–видимому к чему–то приводят, страдают petitio principii. Число выводимо лишь из числа же, — не иначе. А т. к. глубочайшая характеристика сущностей связана именно с числами[1042], то сам собою напрашивается пифагоровско–платоновский вывод, что числа — основные, за–эмпирические корни вещей, — своего рода вещи в себе. В этом смысл опять таки напрашивается вывод, что вещи, в известном смысле, суть явления абсолютных, трансцендентных чисел. Но, не вдаваясь в эти сложные и тонкие вопросы, мы скажем только, что число три, в нашем разуме характеризующее безусловность Божества, свойственно всему тому, что обладает относительной само–заключенностью, — присуще заключенным в себе видам бытия. Положительно, число три являет себя всюду, как какая–то основная категория жизни и мышления.

Впространстве, заключающем в себе все внешнее, и потому все внешнее своей природе подчиняющем, мы различаемтриизмерения. Отвлеченно–логически допустимо, конечно, говорить сколько угодно о пространствах n–мерных и изучать их[1043], а потом применять найденные теоремы к механике, физике и др. областям науки[1044]. Но, тем не менее, проектируемое n–мерное пространство, понятие, и реальное трех–мерное пространство, данность, несравнимы между собою, и никак нельзя говорит о них, как о чем–то однородном. Пусть даже вырабатываются или будут выработанывосприятияn–мерного пространства[1045]; все равно останется глубокая пропасть между этою естественною и общею для всех трех–мерною средою жизни и ухищренным, по–моментным, единичным восприятием тех пространств. Пространственная реальность, с которою имеем мы дело, трех–мерна, и все, что в {стр. 596} пространстве, — тожетрex–мерно. Но, добавим, все попытки, — попытки многочисленные и упорные[1046], —дедуцироватьтрех–мерность нашего пространства, ни к чему не привели и, даже при беглом их обзоре, нетрудно убедиться, что они доказываюттрех–мерность пространства не иначе, как впредположенииэтой трех–мерности.

То же самое — и овремени. Прошедшее, настоящее, будущее — вот опять выявлениетроичнойприроды времени. И эта троичность для времени настолько существенна, что даже отвлеченно–логически никто не пытался придумывать времени с бо́льшим или каким–либо иным числом подразделений, подобно тому, как это сделано для пространства. Однако и тут, для времени, попытки на дедукцию[1047]его троичной природы, не достигают своей цели, и троичность времени остается простой данностью. Во всяком случае она имеет первостепенное значение. Не только мир физический, а и мир психический содержится в формвремении, следовательно, как тот, так и другой получает от времени его троичность. Если — так, то, чрез пространство и время, все ознаменовано числом «три», итроичность есть наиболее общая характеристика бытия.

Но не одно толькообщееназнаменование троичностью свойственно бытию.Каждыйслой его,каждыйрод его имеет еще свою особливую троичность. Не входя тут в подробности, отметим лишь то, что представляется нам наиболее глубоким онтологически. Триграмматических лица[1048], не более и не менее, — явление общее языкам разнороднейшим, и оно служит выражением основного факта социологии. Может быть, в основе его лежит факт биологический, иботроичнойпредставляется всякая простейшаясемья: отец, мать, ребенок. В самом деле, поскольку центром и смыслом семьи служит именно ребенок, постольку, при другом ребенке, или при другой жене, мы имеем дело, собственно синоютриадою, синойсемьей. А, в чистей{стр. 597}шем своем виде, семья ограничена лицами отца, матери и ребенка. И язык и общество, таким образом, вкорняхсвоих носят начало троичности

Отдельнаяличностьопять–таки построена троично, ибо у неётри, а не иное какое число, направлений жизнедеятельности, — телесная, душевная и духовная, — и каждое психическое её движение трояко по качеству, так что содержит отношениек уму, к воле и к чувству. Что бы ни говорили психологи против теории трех психическихспособностейили трехсил, бесспорным остается тот факт, что всеми усматривается существенная разница между умом, волею к чувством и несводимость их друг на друга. Вероятно, наиболее подходящим к делу пониманием их будет понимание, как трехкоординатпроцессов психики, при чем каждый реальный процесс непременно имеет характеристику во всехтрехнаправлениях. Но, если бы было и не так, то все–таки остается в устроении психической жизни что–тотроякое; и этот коренной факттроякостипсихики, хотя и не подлежит, несмотря на все старания, дедуцированию, остается, однако, непременным и непререкаемым[1049].

Вникая глубже в устроение человека мы всюду находим, опять таки, троичное начало, — как в устройстве его тела, так и в жизни его души.Жизнь разума, в своем диалектическом движении, пульсирует ритмомтезиса, антитезиса и синтезиса, и законтрех моментовдиалектического развития относится не только к разуму, но ик чувствуик воле[1050]. Отсюда понятно, что всякое произведение разума, чувства и воли человеческой, в котором не изглажен искусственно диалектический ритм его возникновения, само неизбежно запечатленотроичным делением.Трихотомия, как прием аргументации, как манера классификации, как начало системы — слишком распространена[1051], чтобы можно было считать ее за нечто случайное; нужно пола{стр. 598}гать, что в ней мы имеем пред собою опять таки выявление какой–то присущей душе троичности, хотя и тут мы не способны дедуцировать эту троичность. Но наиболее существенно число «три» в религии как в догме, так и в культе и даже в суеверных обрядах быта. Трудно найти достаточно сильные выражения, чтобы достойно выразить широту распространения начала троичности в мире древней религии. «Мне хотелось бы, — пишет Узенер в своей статье, посвященной вопросу о Божественных триадах, — попробовать дать более ясное представление о широком распространении и важности этой формы воззрения. Здесь не имеется в виду сказать что–либо новое. Фил. Бутман с совершенной ясностью судил об этом явлении, и Эд. Гергард называл божественную триаду средоточием почти всех религий[1052]. Но мне представляется своевременным — путем собрания рассеянных следов дать доказательство того, что божественная триада была такою формою воззрения древности, которая твердо укоренилась и потому обладает могуществом движущих сил природы»[1053].

Материал, собранный Узенером, а также Нейдгартoм, с необыкновенною наглядностью доказывает всеобщность представления о божествах–триадах[1054]. Узенер даже признает, что широко распространенное, «у большей части может быть у всех народов древности», стремление представлять божество в виде триады, действовало с силою закона природы[1055].

Точно также, весь культ древнего мира проникнут началомтроекратногоповторения обрядов,троекратноевозглашений призываний;троичноечисло, в прямом, или в усиленном виде, т. е. как 9, и 12, 27 и т. п., наиболее характерно для всех литургических действ. Но, при всей бесспорной доказанности и при всем подавляющем количестве фактов, утверждающих всечеловеческое религиозное значение числа «три», «самого любимого, — по выражению Люттиха, — из всех знаменательных чисел», попытки дедуцировать это значение из {стр. 599} общих начал познания, или хотя бы объяснить их культурно–исторически ни к чему решительному не приводят[1056].

Весьма правильно А. И. Садов настаивает на первичности этой склонности к триадам и видит в ней врожденное человеку неясное тяготение к сверх–чувственному миру, смутное стремление к Триединому[1057]. Но, это «объяснение» есть не иное что, как именно сознательный отказ от объяснения, ибо приводит объясняемый факт человеческой культуры к факту Божественной Троичности, уже безусловно не подлежащему дедукции.

Итак, никто не сказал, почему Божественных Ипостасей Три, а не иное число. Не–случайность этого числа, внутренняя разумность его чувствуется в душе, но нет слов, чтобы выразить свое чувство. Во всяком случае, бесчисленные попытки дедуцироватьТри–ипостасность Божества[1058]мы не можем признать удачными. Утешением и назиданием философам да послужит же то, что даже числа́ измерений пространства, подразделений времени, лиц грамматики, членов первичной семы, слоев жизнедеятельности человеческой, координат психики и т. д., и т. д., они не дедуцировали и даже не объяснили его смысла. Мало того. Чувствуется, что есть какая–то глубокая связь между всеми этими троичностями, но какая — это вечно бежит от понимания, именно в тот момент, когда хочешь почти найденную связь пригвоздить словом.

Подавляющее большинство философов и тех из свв. отцов, которые, вроде бл. Августина[1059], были причастны к философскому мышлению, занимались этим вопросом. Но что́ дали они все? — Аналогии, — за которыми опять–таки лишьчувствуетсяболее глубокое сродство, — лишь подобие, — одним словом, вместо объяснения того, что хотели объяснить, многократы увеличили объясняемое, ибо показали, что та же трудность содержится еще в бесчисленном множестве предметов мысли.

{стр. 600}