Указанное в тексте значение кругов около Софии может быть подтвержденосимволикою голубого цветаи цветов сродных и близких к голубому. (Заметим тут же, что мы будем употреблять их названия, как синонимичные, ибо речь идет, собственно, о цветенеба, а небо, в разных странах и в различные времена дня и года, бывает весьма различных оттенков, от темно–синего и до бледно–бирюзового включительно).Голубизна, как известно, символизируетвоздух, небои, отсюда, — присутствие Божества в мире чрез его творчество, чрез его силы. Так, Филон[916]усматривал вголубомодеянии (תחלת техелет, небесно–синий, coeruleus, гиацинтовый) первосвященника (Исх. 27, 31, Лев. 7, 7) символ воздуха; Иoсиф Флавий[917], объясняя символически цвета, принятые при окраске Скинии и одежд первосвященника, толкуетгиацинтовыйилиголубойцвет как воздух, агиацинтовуютиару — как небо; бл. Иepoним[918]воспроизводит объяснения Флавия. Это натуралистическое толкование естественно связывается с толкованием нравственным. Фома Аквинский[919]видит вгиацинтовомцвете созерцание вещей небесных. Действительно, израильтяне должны были помещать по четырем углам своих покрывал кисточки {стр. 553} с гиацинтовыми нитями, чтобы «вы, — говорит Господь, — смотря на них, вспоминали все заповеди Господни, и исполняли их, и не ходили вслед сердца вашего и очей ваших, которые влекут вас к блудодейству; чтобы вы помнили и исполняли все заповеди Мои, и были святы пред Богом вашим» (Чис. 15, 38–41; ср. Втор. 22, 12). Итак,голубойцвет — символ того, что противоположно блудодейству и отпадению от Бога, — символ духовнойчистотыи целомудрия, бл. Иероним[920]говорит, чтогиацинтовоеодеяние первосвященника, представляя цвет воздуха, символизирует возвышение сердца над земными вещами, Фома Аквинский[921]видит в этом одеянии образ сношения с небом чрез дела усовершенствования. Он добавляет[922], что гиацинтовые полосы на покрывалах были символом устремления небесного, — которое должно возглавлять все действия.

Подобны сему и новейшие толкования.

Так, по О. Вейнингеру, «голубойцвет есть цвет радости и блаженства высшей жизни. Красный цвет ада — противоположностьголубогоцвета неба»[923].

В виду такой символики голубого цвета,СозepцательноеБогословие,единственнаяиз семи фигур, олицетворяющих семь небесных наук, на фреске Симона Мемми в испанской капелле в Santa Maria Novella во Флоренции, представлена вголубыхи красных одеждах, тогда как Богословие Практическое — в зеленых, Мистическое — в белых, Полемическое, равно как и Гражданское Право, — в красных, а Церковное Право — в золотых и белых[924].

Поэтому же, в той же церкви, на фреске Джотто (1276–1333 гг.), изображающей отречение от мира Франциска Ассизского, «гневный отец одет в красный цвет, изменчивый как страсть, а мантия, которой епископ накрывает св. Франциска,голубогоцвета — символнебесного мира». Добавим еще, что это распределение цветов — вовсе не случайность: Джотто — {стр. 554} один из величайших красочных символистов и, притом, не просто пользовавшийся условною раскраскою традиции а создававшийновыесимволы для каждой картины и, значит,личнопереживавший их[925].

Опять же таки поэтому, цветсинеймозаики особенно подходит к украшению храма, приводя душу молящегося в неизъяснимый трепет. «Необычайно и как–то непостижимо глубок оченьтемный синийцвет на потолкемавзолея Галлы Плацидии, — говорит один путешественник[926], описывая равеннские мозаики V–го века. — В зависимости от игры света, проникающего сюда сквозь маленькие оконца, он изумительно и неожиданно переливает то зеленоватыми, то лиловыми, то багряными оттенками. — При виде всего этого великолепия невольно думается, что человечество никогда не создавало лучшего художественного средства для убранства церковных стен…Сияющий синим огнем воздух, которым окутан саркофаг, достоин быть мечтой пламенно–религиозного воображения. Не к этому ли стремились, другим только путем, художники цветных стекол в готических соборах?»

Наиболее систематическое и подробное изучение символики цветов находим мы у Фр. Порталя[927]. Изложим вкратце мысли, им развиваемые. В основе их лежит признание, что религиозное сознание человечества постепенно вырождается и грубеет и что поэтому символы религиозные делаются все более и более плотскими. Принимая, далее, в рассчет сообщение св. Климента Александрийского о трех видах письма у египтян и — Вappона — о трех богословиях, Порталь развивает мысль, что и в истории религии имеются три стадии ознаменованные тремя различающимися между собою языками. Духовный мир распадается в человеческом рассудке на своиатрибуты, а эти последние, вырождаясь далее, получают значение как явления {стр. 555}этогомира. Таков процесс духовного вырождения. Ему соответствует последовательность трех языков.

«ЯзыкБожественныйобращается сперва ко всем людям и открывает им существование Бога; символика — язык всех народов, как религия — достояние каждой семьи; священства еще нет; каждый отец — царь и жрец.

«Священный языкрождается в святилищах, он заведует символикой зодчества, ваяния и живописи, равно как и культовыми обрядами и жреческими одеяниями: это первое оплотянение заключает язык Божественный в непроницаемые покровы.

«Тогдамирской язык— profane, — вещественное выражение символов, бывает пищею, брошенною нациям, обратившимся к идолослужению»[928].

Итак, всякий символ тройственен; то же должно сказать в частности и о символах цветовых. «История символических цветов свидетельствует об этом трояком происхождении, каждый оттенок носит различньш значения в каждом из трех языков, — Божественном, священном и мирском»[929].

В частности, голубой цвет, лазурь небесного свода означает первоначально, на языке божественном,вечную Божественную Истину; затем, на языке священном, он делается символомчеловеческого бессмертияи, отсюда, цветомсмерти, цветомпечали и траура. Наконец, на язык мирском он означает верность. «Так, от догмата вечной мудрости человек переходит к созерцанию своего бессмертия; догматы забываются, символ оплотяневает и, в наши дни, имеет только значение верности»[930].

В основе цветовой символики лежит, по Поршалю, производство всех цветов отсветаи тьмы.Красный, цвет Божественнойлюбви, ибелый, цвет Божественноймудрости, непосредственно происходят из Света;желтый, происходящий изкрасного и белого, есть символоткровениялюбви и премудрости Божией.Голубой— тоже происхо{стр. 556}дит из красного и белого; он означаетБожественную премудрость, обнаруженнуюпосредством жизни, духа или дыхания Божия; он есть символдуха Истины; он указывает обнаружение любви и премудрости в деянии; он был символом любви и возрождения души подвигами. Другими словами, в основе символики можно заметить три момента:

10,бытие в себе[т. е., по концепции нашей книги — Бог в себе,ОтециТриединица]; тут преобладает цвет красный и белый.

20,обнаружение жизни[т. е., опять таки по мыслям нашей книги —Логосв мире иСофия]; тут символами служат цветажелтый и голубой.

30,действие, отсюда получающееся [т. е., в том же цикле мыслей, —Тваpь, оживляемаяДухом Святым], символом Которого служит цвет зеленый[931].

Не касаясь теперь других принципиальных вопросов символики цветов, перейдем прямо к рассмотрению взглядов Порталя на три значенияголубогоцвета[932].

Прежде всего, у Порталя говорится о значении голубого цвета на языкебожественном. Воздух, а потому и лазурь, цвет воздуха, символизирует Духа Святого, — говорит наш иcследователь, — ссылаясь на повествование Св. Писания о сошествии Духа (Деян. 2) и на беседу Господа с Никодимом (Ин. 38). Далее, устанавливается значение голубого цвета, как символа творческой Божественной мудрости.

Краснорогийголубойовен, на котором восседает у индусовАгни;голубой Юпитер–Аммонс рогами овна; значениеогоньв словеazur—лазурь— на языках восточных;Зевс, как эфирный огонь у греков, по сообщению св. Климента Александрийского и т. д., все это указывает, по Порталю, на соединение в верховном Божестве мудрости и любви.

В космогониях творит мир Божественная премудрость; потому Бог–Творец всегдаголубого цвета. Так, в Индостане,Вишнуродился из голубизны, и, когда изображается творящим мир, то пишется с теломнебесно–голубым. В Египте, верховное Божество, творец вселенной Кнеф, писалсянебесногоцвета. В Греции [?],лазурь— цвет {стр. 557} Юпитера, отца Богов и людей. В Китае,небо— верховное Божество, а в христианской символикелазуревыйсвод — это мантия, которая покрывает и окутывает Божество. Вечная Истина, воплотившаяся на земле, тоже символизируется лазурью, — как спасающая и, как бы, заново творящая человечество. У индусов, Кришна, в мифе о котором можно находить некоторый аналогии Евангелию, а, быть может, и прямые заимствования, изображается сголубымтелом. Точно такжеАмона, Божественное Слово египтян, по Евсевию[933], представлялилазоревогоцвета, и таковым он является на египетских изображениях.

Переходим теперь к языкусвященному. Тут различаются три голубые цвета; один, происходящий открасного, другой — отбелого, и третий — близящийся кчерному. Эти цвета то разнятся оттенками, то сливаются в одном. Голубой, происходящий изкрасного, представляет эфирный огонь; его значение —небесная любовь к истине. В мистериях он относится к крещению огнем. — Голубой, происходящий избелого, указывает истину веры; он относится к библейским водам живым, или к крещению духом. Голубой, близящийся кчерному, приводит нас к космогонии, к Духу Божиему, плавающему над хаосом; он относится к крещению естественному.

Эти три вида одного и того же цвета соответствуют трем главным степеням античного посвящения и троякому крещению христианскому: водою, Духом и огнем. Эти же три степени изображались, в большей раздельности, окрасками: красною, голубою и зеленою.

Зеленый, черный и темно–голубой (— все этоодинсимвол —) указывают на мир, рождающийся в лоне первобытных вод, и первую степень посвящения.

Лазурь представляет возрождение или духовное образование человека, а красный — освящение. Первобытный хаос, над которым носился Дух, сотворение Адама — и освящение субботы — вот эти три ступени в Библии.

Языческие Божества были символами атрибутов Бога и возрождения человека. Поэтому, когдаВишнупредставляет последнюю степень возрождения, то он — зеленоватого или темно–голубого цвета.Сатурн, как иМемнон, как иОзирис–Серапис, как иКнеф–Аммо–Агафодемон–Нил, как иВишну–Нарайяна,Кришна, Будда, был черным или темно–голубым; а все эти боги {стр. 558} имеют некоторое отношение к воде.Кришна— воплощение Божественной истины и поэтому тело его — лазоревое; но, низойдя в условия человеческого существования, он подвержен искушениям зла, и индийская символика посвящает ему также цвета темно–голубой и черный. Плутарх говорит, чтоОзирисбыл черного цвета, ибо вода делает темными вещества, которые напитывает. Под этим народным объяснением легко схватить основную мысль, — о Боге, приводящем в движете хаос.

Статуя Сатурна была из черного камня, и жрецы его — тоже черные, в голубых одеждах, с железными кольцами.

Когда царь посещал храм этого Божества, то свита его была одета в голубое или черное. Противоположение этих двух цветов представляет борьбу жизни и смерти в духовном состоянии и в состоянии материальном, которое обнаруживается вовремени; а Сатурн — символ Времени. Храм, и статуяМеркуриябыли из голубых камней; одна из рук его была белою, а другая — черною;Макробийдает ему одно крыло белое, а другое — голубое, или, по другим мифографам, — черное. Присоединённый кчерному, голубой цвет — это аттрибут посвящающегося, сокрушающего врата духовной смерти могуществом Истины; белый цвет свидетельствует о полном возрождении.

Миф об аргонавтах, имеющий мистериальное значение, повествует о жертвоприношении Юноне и Нептуну в Кианеях, в Синих теснинах. Но Юнона–воздух — символ небесной Истины, а Нептун–вода — символ истины естественной. Нептун драпировался в зеленое, и ему приносили в жертву быков черных; голубой был посвящен Юноне. Подобные же символы находим и в христианстве, и у китайцев, у Лао–Дзы.

Лазурь, в своем абсолютном значении, представляет небесную истину; что истинно, что есть в себе — то вечно, как и наоборот, преходящее — ложно. Лазурь была поэтому непременным символом Божественной вечности, человеческогобессмертияи, вследствие этого, естественно стала цветом траурным.

Египетский первосвященник носил на грудисапфир, «и это украшение называлось истиною — και εκαλείτο τό άγαλμα 'Αλήθεια»; так сообщает Элиан[934]. Но известно, сверх того, что на этом камне было вырезано изображение Богини истины или Справедливости, Тмэ — Тhme, — имя которой תם ТНМ или תטה ТНМЕ означает по–еврейски справедливость и истину. Еврейский первосвященник носил на груди камень, ко{стр. 559}торый имел то же имя:Истина, Справедливость, תמים THMIM[935]. Самое названиесапфир, סביךSPIR или SPHIR, образовано от корня סבך SPR или SPHR, что значитписaть, говорить, прославлять, хвалить, писец, писание, книга. Эти различные наименования указывают наслово, на писанную или изустную речь, на премудрость Божию, содержащуюся в Sepher евреев или Библии[936]. В мистериях, египетский первосвященник бывал одет в небесно–голубоеодеяние, усеянное звездами и стянутое желтым поясом. То же — у Аарона. Эта одежда обозначает хранителей вечнойистины; в отношении к людям, как сказано, лазурь — символбессмертия. В египетских могильниках находят большое число фигурок и амулетовголубых. В этом цвете должно видеть символ души, устремляющейся в вечность. В Китае, голубой цвет есть цветмертвых, символ душ после смерти, а красный означает живых.

В христианской символике Христос во гробе иногда изображался сголубымлицом и окруженнымголубымиполосками[937]; один из ангелов тоже писался сголубымнимбом. В миниатюрах некоторых рукописейголубойцвет опять таки символизирует смерть[938].

По Мону, Дева часто, после смерти Христа, является одетою вголубое; поэтому–то, — по замечанию Гиньо (Guigniaut), — священник в Великом посту часто облачается вголубоеи, пред Святой Неделей, изображения Христа покрываются покровами (— у католиков —)того жецвета[939].

В этих обрядах видна первая степень оплотянения: символ Божественной вечности и человеческого бессмертия становится эмблемою телесной смерти. «Голубой цвет, — говорит Ля Мот–Левайе[940], — считается цветом смерти на большом протяжении Востока, где траур носят только голубой, и где никто не осмелится предстать царям в одежде столь печального признака, равно как, по той же причине, никогда не произносят в их присутствии неприятного слова смерти».

Эти обычаи показывают нам символ вполне оплотяневшим. Но последнюю степень оплотянения выражает языкмирской. Цвет небесного свода, лазурь, была в языке Божественном символом вечной Истины; в языке священном — бессмертия; а в языке народном она делается символомверности.

Скарабеи из голубого камня украшали кольца египетских воинов; их — множество в коллекциях древностей; эти кольца были символами клятвы верности, которую давали солдаты. {стр. 560} По Гораполлону[941], скарабей был символмужественности. Кольцо, на котором было его изображение, и которое военные обязаны были носить, означало, по Элиану[942], что все, кто сражался, должны были быть мужчинами т. е. что они должны были оставаться верными клятве[943]. В геральдике голубой цвет означаетцеломудрие, законность, верностьи, как следствие сего, —достойную репутацию[944].

Теория происхождения цветов из света и тьмы у Порталя изложенасимволически, — как наглядный образ религиозных и феософских умопредставлений. Господствовавшая по всей древности, она первоначально и была таковою; но, как это происходило и с другими религиозными символами, наглядныйобраз горнегостал само–довлеющим, сталсхемою дольнего. Другими словами то, что раньше было знаменуемою реальностиюиногомира, теперь стало отвлеченным вспомогательным понятием мираэтого, а то, что раньше знаменовало, — т. е. символическийязык, самый символ, — то теперь стало знаменуемою реальностью, чувственным представлением. Соотношение высшего и низшего бытия извратилось, и феософический символ выродился, таким образом, в физическую или в психо–физическую теорию. Так огрубел и растлился самыйсимвол; азначениеего, отделившись от своего тела, стало отвлеченным морализмом,аллегорическит. е. условно и случайно, присоединенным к тому или другому чувственному языку. Вот пример того как возникла, из развращения науки духовной, наука светская, эта блудная дочь, не ведающая своей матери.

Образчик этой выродившейся религиозной символики находим уже у Платона[945], в его научной теории происхождения цветов из света и тьмы. Правда, вполне допустима и та мысль, что Платон юродствует, ради непосвященных, которым нельзя доверять тайн горнего мира. Но, если и так, то это пристрастие именно к наукообразному юродству характерно для века: значит, по условиям времени требовалось именно оно. А далее, {стр. 561} этот наукообразный язык окончательно превращается в науку и теряет всякий аромат своего высшего смысла[946].

Повторяясь в различных видоизменениях множество раз на протяжении истории древности и средневековья, эта теория находит себе отклик у Леонардо да Винчи и тут, как и всегда, возникает в связи с непосредственными наблюдениями изощренного в цветах глаза художника.

«Белый цвет, — говорит Леонардо, — мы уподобим свету, без которого нельзя видеть ни одного цвета, желтый — земле, зеленый — воде, синий —воздуху, красный —огнюи черный — темноте, находящейся над элементом огня, ибо там нет никакой материи или плотного вещества, о которые могли бы ударяться солнечные лучи и освещать их»[947]. «Синий и зеленыйцвета — не цвета элементарные сами по себе. Первый складывается из света и темноты, подобно синеве воздуха, складывающейся из совершенно черного цвета и совершенно белого»[948].

Но пышнейшее развитие и тщательность обработки она находит, как известно, у Гёте[949]. Не станем здесь излагать Гётевское объяснение происхождения цветов из участия замутненных сред. Остановимся лишь на Гётевских разъяснениях касательнопсихологии цветов, т. е. общих воздействий на психику, которые производятся восприятиями цветов. Другими словами, обратим внимание на психологические основы символики цветов, ибо, конечно, известный цвет становится для нас символом той или другой идеи за то, что возбуждает в нас как быпредчувствиеэтой идеи, склоняет нас к этой идее, навевая что–то, ей сродное.

Все цвета, как по своему происхождению, так и по психическому воздействию, делятся, согласно Гёте, на две группы,положительную и отрицательную.

«Цветаположительнойстороны — Plusseie: — желтый, красно–желтый (оранжевый), желто–красный (сурик, {стр. 562} киноварь). Они настраивают бодро, оживленно, стремительно»[950]. «Цветаотрицательнойстороны — Minusseite: — голубой, красно–голубой и голубо–красный. Они настраивают на чувство тревожное, кроткое и созерцательное»[951].

Цвет желтый, по Гёте, — это «цвет ближайший к свету»[952], так сказать первое явление света в веществе. Напротив, голубой — это как бы тончайшая мгла, — как бы наиболее просиянное вещество[953].

«Какжелтыйвсегда приводит с собоюсвет, так же можно сказать, чтоголубойвсегда приводит с собою нечто темное»[954]. Голубой цвет — что–то непонятное. «Этот цвет производит на глаз особое и почти несказанное действие. Как цвет, он — энергия; но, только, он стоит на отрицательной стороне и, в своей высшей чистоте, есть вместе с тем возбуждающее Ничто. Это — некое противоречие возбуждения и покоя во взгляде»[955]. Он углубляет действительность и, создавая воздушную перспективу, как бы одухотворяет зримое. «Как высокое небо и далекие горы видим мыголубыми, так и голубая поверхность кажется отступающей пред нами»[956]. В голубом цвете — душевный отдых. «Как привлекательный предмет, проносящийся пред нами, мы охотно прослеживаем, так же мы охотно всматриваемся в голубое, — не потому, что оно наступает на нас, но потому, что оно нас притягивает к себе»[957]. — «Голубое дает нам чувство холода и напоминает нам также о тени. Как оно происходит из черного, нам известно»[958]. «Комната, которая оклеена чисто–голубыми обоями, кажется нам, пожалуй, обширною, но, скорее, — пустой и холодной»[959]. «Голубое стекло кажет предметы в печальном свете»[960]. «Приятно, если голубое причастно в известной мepe плюсу. Зеленый цвет моря скорее ласковый цвет — liebliche»[961].

Гётевская теория цветов содержала в себе два момента: психологическо–физиологический и физическо–философский. В дальнейшем её развитии оба эти момента {стр. 563} обособляются, однако едва ли на пользу теории. Психологическо–физиологическую сторону её восприняли физик Томас Зеебек[962], Л. Геннинг[963]и, отчасти, знаменитый физиолог Иоганн Мюллер[964]; но наиболее последовательно пытался обосновать физиологически Гётевскую теорию Арт. Шопенгауэр[965]. С физическо–философской стороны эту же теорию принимали и обосновывали Гегель[966]и, отчасти Шеллинг[967]. Не станем приводить их теорий; заметим только, что цвет «синийсоответствует. — по Гегелю, — кротости выражению исполненного ума и душевной тишины, сантиментальному [— в хорошем, старинном, смысле слова —] направлению, так как он имеет началом мрак, не производящий противоположности»[968]. Но, какова бы ни была ценность всех этих обоснований самих по себе, для нашей задачи а именно для разъяснения природы голубого цвета, как символа, они не дают ничего существенно–нового, и мы смело можем не излагать их.

Обратимся же к некоторым частностям этой символики.

В связи с указанными выше символическими свойствами и непосредственными действиями на человека этих цветов, делается понятною и таинственная сила, приписываемая драгоценным камням — голубым, синим и фиолетовым, — т. е. цветов близких к синему. Ведь, в геммах, древние обращали внимание по преимуществу на цвет их, на что указывает самое название «самоцветныекаменья», и в цвете их по преимуществу надо искать их тайную силу[969]. Это видно хотя бы из того, что камни тождественные или почти тождественные во всех отношениях, кроме цвета, мистическое и символическое значение имеют весьма различное[970]. Из синих и голубых камней наиболее замечателенсапфир. И действительно, за голубымсапфиpомСредние Века признавали свойствоохлаждать{стр. 564}страсти, и потому его могли носить священники и все лица, посвятившие себя целомудрию[971]. Точно также, за фиолетовымаметистомпризнавалась в древности способностьпротивиться нетрезвости, как физической, от вина, так и духовной; отсюда — и самое название его, αμέθυστος, от α и μεθυω, опьяняю[972].

Каменьсапфир, אבן ספיר эвенсаппр, и из подобия которому, в видении Иезекииля, был престол славы Господней (Иез. 1, 26), обозначает в видении, по всей вероятности,твердьнебесную, небо. Но не должно обманываться названием этого камня:саппирили сапфир древних — это вовсе не сапфир современной минералогии или Средних Веков, а, скорее,лазурикилилазуревый камень, ляпис–лазурь — lapis lazuli, — или, по мнению некоторых авторов, — современнаябирюза[973]. Может быть, в связи с видением Иезекииля, стали употребляться для церковных престолов, с тем же значением, что и сапфир видения, плитылазурика; глубокая синева этого камня подходит к цвету южного неба, а золотые блестки, рассеянные по всей его массе, напоминают о звездах[974].

Поэтому же, именно из этого камня выточен шар — для мраморной группы Пресвятой Троицы на гробнице св. Игнатия в Риме[975]. Голубой шар означает вообще небесную сферу, небо[976]. Тут опять мы сталкиваемся с основным значением голубого и синего цветов, — как символовнеба, а отсюда — и со всеми производными, о коих было упомянуто ранее. Но все эти производные значения, по–видимому различные у различных авторов и в различные времена, очень определенно объединяются в понятиидуховности. Не исключается отсюда и значение сапфира, указываемое Иоанном Геминианом, а именно, что «contemplatio assimilatur saphyro — созерцание уподобляется сапфиру», на что, по Геминиану, имеется три основания. Во–первых, небесно–синий цвет сапфира, color caeruleus (— заметим кстати, что самое словоcaeruleus, а первоначальносаеlulеus, происходит от caelum —), во–вто{стр. 565}рых, его редкостность и дороговизна, и, в–третьих, отсутствие в нем блеска, — propter defectum fulgoris[977]. Созерцание небесного, согласно указанию того же автора, уподобляется еще камню zimeth, и — тоже по трем причинам, из которых первая, опять–таки, — его небесно–синий цвет[978].

Итак, голубое окружениеСофииозначает воздух, небо и горний мир. Однако, этообщееуказание нуждается в некотором углублении Ведь иконографические символы — не только эмблемы, но и некоторые мистические реальности; они, ведь, — не голые значки иного мира, не алгебраические формулы мира духовного, но также — одеяния и картины высшей реальности. Например, венчик на изображениях святых — не только живописный титул «св.» или «преп.», но и примерное изображениедействительногосвойства духоносной личности, её подлинной осиянности. Точно также, просится насердцеестественный вопрос, длярассудка, впрочем, лишенный неотметаемого достаточного основания: это, именно, вопрос: «Как понимать занимающее нас бирюзовое или зеленовато–бирюзовое окружение Софии?».

Да, после всего сказанного — бесспорно, что это — небо. Но эта лазоревость и эта бирюзовость, присоединены ли они к Софии по отвлеченным соображениям и поверхностным ассоциациям рассудка, или же более принудительная сила живого восприятия сделала голубое естественным символом Софии? Действовало ли тут рассудочное «потому что», или же источником здесь было непосредственное «так есть»? Обычно, ведь, представляют происхождение этого атрибута Софии по схеме:

«Небо означает Софию; небо — голубое; следовательно, Софии можно приписать атрибутом голубое окружение».

{стр. 566}

Но возможно, что дело происходило совсем иначе, и именно по схеме:

«София есть истинное Небо; в софийных переживаниях налично восприятие голубизны; следовательно, голубое — естественный символ Софт, а потому и Небо, — символ Софии, — является нам голубым».

Короче говоря, не потому представляется София с голубым окружением, что небо есть голубое, а потому небо является голубым, что у Софии — голубое окружение. Как солнечный свет — естественный символ Триипостасного, так же и голубое прозрачное покрывало — естественный символ Софии. Иначе и быть не может: мир духовный реальнее мира тленного; и: не высшее определяется низшим, а низшее — высшим, свойства же дольнего — не более как затемненные грехом и огрубленные порчею свойства горнего. Духовное созерцание, «обличая вещи невидимые», не условно облекает их в ту образную оболочку, но воплощает их в символическое тело, сообразное им, хотя и приспособленное к нашей, — земной, затемненной, — способности познания. Софийныесозерцания, в их непосредственной, наличной действительности, характеризуются именно этим, воздушноголубым, небесным «телом».

Так, имеется подлинное донесение о. Архимандриту Ювеналию, впоследствии Епископу, одного из послушников Курской Коренной Рождества–Богородицкой Пустыни о своем видении. Послушник этот виделрайи там, между прочим, было «великое множество людей,… все были в великом восхищении и неизреченной радости. Иносился там благоуханный воздух, тонкий и приятный, как бы голубого цвета. И сказал мне, — сообщает самовидец, — один из юношей: "Смотри — это покоймирскихлюдей"»[979].

Ж. Г. Буржа́[980]рассказывает об одном замечательном случае, когда, в десятилетнем возрасте, ему при{стр. 567}шлось пережить умирание и у него развилось такое ясновидение, что, хотя и с закрытыми глазами, он видел однако все, что делалось в его комнате и в других комнатах, — видел сквозь стену в 25 сантиметров толщины. В невыразимом страдании душа его томилась около умирающего тела. «Как вдруг, — повествует рассказчик, — как вдруг, как бы спустившись с потолка, с быстротою молнии, предо мной предсталсветоносный образ. Этот образ остановился у края моей кровати, около колонны, поддерживающей драпировки. Я стал различать мало–помалу голову, черты которой вырисовывались с поразительной ясностью, остальные части тела были окутаныголубоватым туманом. Я наблюдал явление скорее изумленный, чем испуганный; напротив того, эта симпатичная и прекрасная личность привлекала меня Дух все время стоял предо мной. На его лице все яснее стало выражаться сострадание ко мне, я чувствовал, что меня влечет к нему, но не мог отделиться от моего тела, которое сдерживало меня, парализовало меня, несмотря на все напряжение моей воли. Прошло несколько минут; вдруг как быфиолетовое облакоокружило видение; затем облако это рассеялось, поднявшись кверху. — Все это происходило при полном свете, но этот свет почти пугал меня». Приблизительно через два месяца после сего случая мальчик поправился и, у одной своей родственницы, увидел написанным во весь рост портрет того, кто явился ему во время болезни. «На лице его было то же выражение кротости и доброты, а сам он был одет в блестящий военный мундир». Оказалось, что это прадед мальчика, Жан Буржа.

В обоих приведенных выше случаях видение голубой духовной атмосферы, — этого мистического воздуха загробного мира, — давалось при исключительном состоянии всего организма. Но, при повышенной естественной сенситивности, или в связи с особою психометрической тренировкою, «астральный план» делается зримым постоянно. Не станем сейчас рассуждать о нежелательности этого преждевременного «отверзения чувств»[981]; факт тот, что оно бывает, и тогда делаются видимы световыя оболочки или «ауры», окружающие все тела. Особенно развитою бывает эта оболочка около человеческого тела, и тут цвет её определяется духовным состоянием носителя данной ауры. По исследованиям Лидбитера, в его книге «Видимый и невидимый человек»,голубойцвет ауры обнаруживаетрелигиозность, афиолетовый — духовность[982]. «Голубыетона цветов выступают, — говорит р. Штейнер[983], — ублагоговейных, преданных натур. Чем больше человек жертвует своим «Я» для служения какому–нибудь делу, тем значительнее становятся голубые оттенки. И здесь тоже встречаются два совсем различные рода людей. Есть натуры с ограниченной силой мышления, пассивные души, которые не имеют за собой ничего, что бы они могли бросить в поток мировых событий, кроме своего «доброго нрава». Их аура сияет красивым голубым цветом. Такова же она и у многих самоотверженных религиозных натур. Сострадательный души и те, кто охотно проводит свою жизнь в благотворительности имеют подобную ауру. Если же эти люди сверх того еще и интеллигентны, тогда чередуются голубые и зеленые излучения, или же голубое принимает тогда зеленую окраску. Отличительное свойство активных душ, в противовес пассивным, состоит в том, что их голубизна изнутри просвечивает светлыми цветами. Изобретательные натуры, те, которые имеют плодотворные мысли, излучают как бы из какого–то внутреннего центра светлые цвета. Это наблюдается в высокой степени у тех личностей, которые называются «мудрыми», и именно у тех, которые исполнены плодотворных идей. Изобретательный человек, употребляющий все свои мысли на удовлетворение своих чувственных страстей, являет иссиня–темно — {стр. 569}красные оттенки; у того же, кто отдает свои плодотворные мысли бескорыстно существенным интересам, преобладают светло–красно–синие цвета. Жизнь в духе, сопутствуемая благородной преданностью и самопожертвованием, — сказывается оттенками розово–красными, или светло–фиолетовыми».

(Более внимательное изучение позволяете различить, по учению теософов, в общей массе ауры собственно три ауры.Перваяаура отражает влияние тела на душу;вторая— самостоятельную жизнь души, которая поднялась над чувственностью;третья— «ту власть, которую приобрел вечный дух над преходящим человеком». Впервойaype«боязливость, страх пред чувственными впечатлениями проявляются коричнево–синимиили изсеро–синеватымикрасками». Вовторойaype «голубойцвет — знак благочестивого настроения. Чем больше это последнее приближается к религиозному восторгу, тем большеголубоепереходит вфиолетовыйцвет. Идеализм и серьезное отношение к жизни, в высшем значении этого слова, видим какиндиго–синийцвет». Втретьейауре «голубоеесть знак самоотверженности и желания приносить себя в жертву за всех. Если эта склонность к самопожертвованию крепнет настолько, что претворяется в сильный акт воли, выражающийся в деятельном служении миру, тогда голубое просветляется до светло–фиолетового»[984].

Это же восприятие Софийного мира, сильное, но не отчетливое и не расчлененное для неустроенного сознания, дается иногда поэтам и тем, чья душа, — без само–упорства и гостеприимно открытая для всего, как чистого, так и нечистого, — способна иногда, как случайный дар, получить, несмотря на свою греховность, созерцание иного мира. Так, дословное совпадете с приведенным выше описанием рая находим в изображении Олимпа, — жилища Богов:

{стр. 570}

Но наиболее замечательно в данном случае то обстоятельство, что эта «легкая лазурь, разлитая в безоблачном воздухе» и его «проникающее сладчайшее сияние» —творческое добавление софийного переводчика–поэта, — очевиднопо личному опыту. По крайней мepe, греческий подлинник говорит просто:

Таково же удивительное по реалистичности и по проникновенности стихотворение, помеченное 28–м июнем и описывающее с величайшей точностью, — несомненно!, — живой опыт Поэта:

{стр. 571}

Стихотворение, приводимое ниже, — подобно по содержанию, но «небо на земле» является в восприятии, в нем описанном, чрезфиалковуюдымку. Вот это стихотворение:

Это же представление осиневеблаженной страныХораисвойственнояпонцам, и они даже изображают Хораи красками на шелковыхкаке́моно. В ниже–следующих строках знатока Японии, английского писателя Лафкадио Xёрна, дается описание этой синей страны блаженства, а затем Хёрн пытается самую Японию, —древнююЯпонию, — истолковать как Хораи. Сделавшись совершенным японцем и по образу жизни, и по образу мыслей и чувств, Хёрн умеет выражать религиозно–мистическую суть японских переживаний. И мы видим с глубочайшим интересом, как идеясиневысплетается у него с ощущениематмосферы душ, т. е. чего–то врод «Великого Существа», — соотношение уже указывавшееся нами ранее. Но дадим слово Хёрну:

{стр. 572}

«Синеевидение: выси, утопающие в глубинах, море и небо, сливающиеся всияющем аромате. Весеннее утро.

Только море и небо —синяя бесконечность… Спереди серебристые искры, пляшущие по ряби морской, и кружащиеся, пенистые волокна.

Дальше движения нет, только краски — нежная, теплаялазурь, воздушная синева, сливающаяся ссиневойморя. Нет горизонта, есть только даль, стремящаяся к другим далям…

Разверзаются бездонные глубины, возносятся беспредельные выси, и чем выше, тем глубже становятся краски. А в самой дальней синеве парит легкое, как дымка, видение: дворцы с высокими, серповидно выгнутыми крышами, — силуэт, полный далекой и чуждой нам красоты озаренной солнцем, прекрасный как воспоминание…»

Эта картина называется «Шинкиро», т. е. Мираж. «Это вход в Хораи, мирную обитель, страну Божества…. Есть в Хораи много чудес, много чар, но о самом чудесном ни один китайский писатель не говорит: это — воздух Хораи. Такой воздух только в этой блаженной стране. и солнечный свет там белей, чем где–либо, — опаловый свет, не ослепляющий, удивительно–ясный и нежный… Это не воздух нашего тленного мира, — он изумительно стар, так стар, что я содрогаюсь, когда стараюсь представить себе,ка́кон стар.

Это не смесь азота и кислорода, — это даже не воздух, адух, совокупность душ триллионов и квинтиллионов поколений, мысливших, чувствовавших иначе, отлично от нас. Каждый, хоть раз вдохнувший воздух Хораи, проникается трепетом этих душ, и они превращают чувства его, преобразовывают его представление о времени и пространстве, заставляют посмотреть так, как смотрят он, чувствовать их чувствами, мыслить их мыслями. Преображение это окутывает нас, как нежная греза …»[988].

Так воспринимается София и софийность при естественной мистике, сознанием, хотя и чутким и гостеприимным, однако не духовным или почти не духовным. В переживаниях же очищенного и устроенного ума эта софийная голубизна, эта аметистовая прозрачность, эта синяя благоуханная радость выступает с полною определенностью.

{стр. 573}

Позволю себе, в качестве темы для дальнейшего исследования, сделать одно утверждение, одну догадку, еще нуждающуюся в проверке, а именно, что сугубая честь ПречистойДевы Марии, — т. е. когда Она чтится Сама в Себе, какПриснодева, и когда — в отношении ко Христу, какБогородительница, — знаменуется и при явлениях Её, — разного цвета покровами и одеяниями Её.Когда Она является как Приснодева, как первая Инокиня[989], как Покровительница девственности, т. е. как Сущая Дева, то имеет на себеголубойилисинийпокров. Когда же Она является как Богородительница, т. е. как Сущая Матерь, то покров Её бываетпурпуровый, — цвет царственного величия и духовности, — иликрасный, — цвет страдания и пламенной любви.

По крайней мере, в житии одного из замечательнейших представителей этой органической девственности, — того, который жизнеописателем нелестно именуется «небесным человеком» и «земным ангелом»[990], — в житии преподобного и Богоносного отца нашего Афанасия Афонского, подвизавшегося в Х–м веке, читаем, как от голода разбежалась братия игумена Афанасия и как, оставшись один, он, превозмогаемый голодом и без куска хлеба, решил оставить обезлюдевшую Лавру и идти куда–нибудь в другое место. «На утро же св. Афанасий, — говорит Житие, — со своим железным жезлом, в смутном расположении духа, уныло шел по пути в Кареи. Два часа он прошел этим путем, наконец утомился, и только было хотел присесть отдохнуть, какнекая жена под голубым воздушным покрываломпоказалась идущею к нему навстречу. Св. Афанасий смутился, и, не веря собственным глазам, перекрестился. «Откуда взяться здесь женщине? — сказал он сам себе. — Вход женщине сюда невозможен». Удивляясь видению, св. Афанасий пошел навстречу незнакомке.

— Куда ты, Старец? — скромно спросила незнакомка {с тр. 574} св. Афанасия, повстречавшись с ним. Св. Афанасий осмотрел с ног до головы незнакомку, заглянул ей в глаза, и, в невольном чувстве почтительности, потупился. Скромность одежды, тихий девственный взор незнакомки, её трогательный голос — все это показывало в ней не случайную женщину». Как затем выяснилось, это была Сама Приснодева Мария, которая обещала отныне навсегда остаться домостроительницей, — экономиссою, — Лавры[991].

Трудно себе представить, чтобы виденное преп. Афанасием «прозрачное голубое покрывало» Пречистой Девы, — или, скорее, голубое окружение, голубой нимб, голубое прозрачное облачко, — чтобы оно было случайностью; в видениях горнего миранетслучайностей, нет ни лишнего, ни недостающего, но — все знаменательно. Да, кроме того, эта подробность и не попала бы в Житие, если бы сам Афанасий на ней не остановился бы вниманием. Можно, в подтверждение этой присущности Богородицеголубогоцвета, указать еще и на то, чтообычаем принято, а для непосредственного вкуса кажется естественным и неотменным, церковные службы в дни, посвященные памяти Пречистой, совершать именно вголубыхоблачениях. На основании весьма древнего предания, Сама Пречистая Дева тоже изображается в голубой одежде. Так, стенопись «поклонения волхвов» в катакомбе свв. Петра и Марцеллины на Via Libicana, в Риме, относящаяся к III–му веку, представляет Богоматерь в белой тунике сголубымиклавами[992]. Вусыпальнице св. Агнии, относящейся к IV–му веку, она представлена в виде Невесты Неневестной. Лицо Её — невыразимого благородства и чистоты, глаза — карие, как свидетельствует и предание. Нижняя одежда её — коричневатая (вероятно, пурпурная краска выцвела от времени), а верхняя —светлo–голубая[993]. Подобно сему, на стенописи усыпальницы св. Сикста, Божия Матерь представлена в нижней одежде, красного цвета, а верхней —темно–голубого[994]. Оста{стр. 575}ток мозаики, изображавшей «поклонение волхвов» из сакристии церкви S–ta Maria in Cosmodemin в Риме, перенесенный из древней базилики св. Петра и относящийся к самому началу VIII–го столетия, представляет Богоматерь втемно–лиловомодеянии, прикрытом сверхутемно–синимплащом, окутывающим голову, плечи и руки[995]. На кресте финифтяной работы IX–го века Богоматерь изображена всинейтунике и коротком красном плаще[996]. В одной из фресок в катакомбе св. Сириаки Богоматерь написана в виде оранты. Нижнее платье её —лиловогоцвета, верхнее — красное; голова окутана белым платом, поверх которого имеется второй,синий. Это изображение, по д’Аженкуру, относится к IX–XI–му столетию[997]. Мозаичное изображение Богоматери–Оранты в капелле S. Pietro Crisologo в Равенне, перенесенное туда после реставрации базилики Уpса и относимое к Х–му столетию, представляет Богоматерь одетою вголубойхитон и мафорий[998]. На миниатюре «поклонение волхвов» из менология императора Василия II, относящегося к XI–му веку, Богоматерь укутана втемно–синюютунику, охватывающую Ее с головы до ног[999]. Молящаяся Богоматерь, изображенная мозаикою над правой аркой главного фасада базилики св. Марка в Венеции, одета всинюютунику и взеленыйплащ; это изображение относится к XI–му веку[1000]. Подобную же тунику на Божией Матери, но с фиолетовым плащом изображает и мозаическая Нерушимая Стена Киево–Софийского Собора, относящаяся тоже к XI–му веку[1001].Темно–синиеже туника и мафорий на Богоматери — в изображении благовещения в том же Соборе[1002].Эта символика сохранилась и в позднейшей италианской иконописи. Так, в иконах–картинах Чимабуэ (XIV–ый в.) и в мозаике Тафи Мадонну писали вголубомплатье[1003]. В современной иконографии, как известно, это предание тоже соблюдается.

{стр. 576}

Неудивительно, что и в других аспектах Богоматери может отчасти сохраняться та же символика; не входя в подробности, укажу хотя бы натемно–синиеодежды Скорбящей Матери — Mater dolorosa —[1004]и т. д.

Во многих древних миниатюрах Богоматерь опять–таки изображена в голубом одеянии[1005], или в голубой тоге сверх пурпурной туники и тогда, кажется преднамеренно, сближается с Иисусом Христом, или, наоборот, — в голубой тунике под пурпурной тогой и в этом отношении, опять таки едва ли без намерения, походит на Бога Отца[1006]. — В западной иконографии, в тех случаях, когда желают ознаменовать в Деве Марии Царицу духовного Неба, этот тонкий намек, — воздушно–голубое одеяние, — усиливают иногда до явного изображения неба видимого. Ее представляют тогда, как Жену облеченную в солнце, с месяцем под ногами и с венцом из двенадцати звезд на голове. В XVI–м и XVII–м столетиях Её облеченность в солнце изображалась овалом из пламени, пламенной gloria, окружающей Деву. Позднейшие живописцы очень часто присоединяют к двенадцати звездам на голове ещетемно–синююмантию, усеяннуюзвездами. Иногда это одеяние пишетсязеленым, но опять таки с желтыми звездами[1007]. Наконец, встречаются изображения Богоматери и врозовоймантии, напоминающей своим цветом о заре. Понятно, что и этот символ знаменует Царицу Небесную[1008].

Но и православной иконографиираскрытиезанимающего нас символа, — голубизны Богородичного одеяния, — не чуждо. Иногда и на православных иконах Божия Матерь пишется в испещренном звездами одеянии. Так, на иконе явления Божией Матери преп. Сергию Радонежскому Царица Небесная представлена в пурпурной мантии и в алых сапожках, туника же у Неётемно–синяя, взолотых звездах. Достойно внимания и то, что Божия Матерь окружена яйцевидною золотою «славою»[1009].

{стр. 577}