Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною. Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее.

Мк. 8, 34–35

Страшные, таинственные слова Спасителя; парадоксальные слова для естественного, грешного человека. Эти слова вполне применимы и приложимы к жизненному пути священника о. Димитрия Клепинина. В феврале месяце 1944 г. в концентрационном лагере «Дора» о. Димитрий погиб; он умер от воспаления легких на грязном полу, в углу т. н. «приемного покоя» лагеря, где не было ни лекарств, ни ухода, ни постелей. Вечером или в ночь он умер и, вероятно под утро, был увезен с другими покойниками в крематорий лагеря Бухенвальда. В то время покойников из лагеря «Дора» сжигали в Бухенвальде.

 Лагерь «Дора» был страшный лагерь. В 1944 г. Бухенвальд поставлял в «Дору» живую силу. Нам говорили, что в 1944 г. из 1000 человек через 2–3 недели оставалось живыми 200 человек, и то больные. Заключенные в Бухенвальде боялись отправки в «Дору». <…>

 В жизни он казался простым священником, ничем не отличавшимся от других. А между тем это был замечательный человек и священник. В чем же его замечательность? Я знал Диму Клепинина, а затем о. Димитрия в течение 23 лет, и узнал и понял его по-настоящему только за год до его смерти. Мы провели вместе около года в лагере Компьень.

182

 Без преувеличения скажу, что год, проведенный с ним, для меня была милость Божия; я не жалею этого года.

 Основные, последние вопросы жизни человек решает сам лично, и только Бог может в этом помочь — Бог открывается человеку. Но из опыта с о. Димитрием я могу спокойно утверждать, что Бог может говорить и через человека. Из опыта с ним я понял, какую огромную духовную, душевную, моральную помощь может оказать другим человек как друг, товарищ и духовник. О. Димитрий, а может быть, и сам его простой образ дал мне ответы на многие мучительные вопросы жизни, которые казались раньше неразрешимыми или были простым интеллектуальным упражнением, не претворенным в жизнь. Сейчас, на свободе, я часто скорблю о постепенной утере того, что Бог мне дал получить от о. Димитрия.

 В чем дело? Очень трудно объяснить все это, особенно же раскрыть внутренний образ и мир другого человека. О. Димитрий был человек глубочайшей веры в Живого Бога, именно Живого Бога. Я думаю, что есть вера в Бога как отвлеченное, неживое понятие. Такая вера в приложении к жизни бывает иногда страшной, более того, такая вера может быть разрушительной, особенно для другой души. Дело в том, что живое отношение к Богу у о. Димитрия непосредственно, просто переключалось в жизнь — к живому человеку — особенно к несчастному, ко всякой душе, «скорбящей и озлобленной». В этом у него было много общего с покойной матерью Марией.

Мне скажут, что каждый христианин и священник должен так поступать. Верно. В том-то и дело, что мы, называющиеся христианами, так не поступаем. Те, кто знал о. Димитрия, согласятся с тем, что о. Димитрий отдавался другому человеку без остатка, и это было связанно с его отношением к Богу — как Творцу, Живому Богу, Богу Любви. Другими словами, это была та самая любовь, о которой говорит апостол

183

Иоанн: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин. 15, 13).

Не случайно о. Димитрий отдал свою жизнь, и именно он отдал свою жизнь за человека, за друзей своих, ибо такова была его вера в Бога. В этом случае образ Христа был для него жизненным, живым путем. Я помню, в конце февраля 1943 г. нас привезли из крепости Романвиль в гестапо на рю де Соссе. Нас собрали около 400 человек во дворе. Из окон выглядывали накрашенные стенографистки — немки, француженки, русские; о. Димитрий в порванной рясе стал предметом насмешек, один эсэсовец начал толкать и бить о. Димитрия, называя его «юде». Юра Скобцов, стоявший рядом, начал плакать. О. Димитрий, утешая его, стал говорить, что Христос претерпел большие издевательства. Если о. Димитрий принимал личные оскорбления смиренно, то оскорбления других, наоборот, он переживал мучительно, даже до физической боли. Часто и, может быть, больше, мы все были оскорбляемы и избиваемы не только немцами, а и своими пленными товарищами. Это позор концентрационных лагерей.

 По возвращении из лагеря я иногда слышу: «Как жалко, что он (о. Димитрий) бессмысленно погиб, не подумав ни о семье, ни о приходе, ни о самом себе». Для человека, не знающего Христа, простительно такое замечание, но для христианина эти слова звучат кощунственно. О. Димитрий, мать Мария, Фондаминский, Юра и другие погибли как мученики за веру в Бога, за то, что они отдавали себя, свои души другому человеку. В том-то и бессмыслица в этом мире, что люди отдают свою жизнь за отвлеченные идеи, иллюзорные призраки или за деньги, а не отдают ее Живому Богу. Церковь в этом мире существует и будет существовать, ибо она живет Кровью Праведника Христа и Кровью Его последователей — мучеников. В нынешнюю безрелигиозную, крайне дехристианизированную эпоху как раз Церковь

184

 и оживляется, ибо в ней есть мученики, память о которых так высоко чтилась и чтится Церковью и всем христианским миром.

 Перед смертью о. Димитрий, в грязном арестантском халате, бритый, в руке держал открытку, в первый раз выданную для писания близким. Он уже писать не мог, но если бы и писал, то только выразил бы свою горячую любовь к своей жене, своим маленьким детям. Как ни горячо он их любил, все же путь гибели он избрал по глубокой вере, любовно, добровольно, ибо в этом и был его Крест, заповеданный Христом.