Я знал о. Димитрия с начала 1922 г., когда в Белграде, где я тогда был профессором, образовался кружок (религиозно-философский), в центре которого стояла семья Зерновых. Собственно, до лета 1922 г. в кружке постоянных участников было всего 7, но оба брата Клепинина (старший — Николай и младший — Димитрий) уже тогда были знакомы мне… Когда кружок разросся, в него вошел, как постоянный член, старший Клепинин. Я стал изредка посещать семью Клепи-

165

ниных и здесь узнал достаточно близко Софью Александровну Клепинину (мать) и изредка встречал отца, Андрея Николаевича (он служил где-то в провинции). Тут же узнал Димитрия, которого все звали тогда Димой. Ему было, вероятно, лет 16–17, но он производил впечатление мальчика несколько отсталого, медленно соображающего. Впечатление он оставлял исключительно приятное — это был симпатичный, несколько застенчивый, малоговорливый, но очень добрый, кроткий и искренний мальчик.

…Незадолго до того как я переехал в Прагу, скончалась Софья Александровна Клепинина. Все члены кружка были на похоронах ее, все провожали тело на кладбище. Был

Димитрий Клепинин и В.В. Зеньковский (стоят). Сидят: А.С. Четверикова, С.С. Шидловская, М.М. Зернова и др. Лето 1935 г.

и я, — и в дружной, высокоинтеллигентной семье Клепининых сразу что-то основное оборвалось.

Я уехал в Прагу, и среди частых писем, которые писала дорогая мне белградская молодежь, время от времени приходили и письма от Димы. Очень хорошо помню его несколько неуклюжий почерк с очень большими буквами; письмо всегда бывало краткое, но — странное дело — всегда бывало одним из самых содержательных. Зависело это от того, что в своем кратком письме Дима обычно писал не ординарные фразы, а две-три из своих мыслей или переживаний, и всегда это бывало так глубоко, неожиданно, всегда так подлинно, ибо исходило из самого нутра, что эти письма выделялись очень резко и запоминались мне.

Прошло еще 2 года. В Париже возник Богословский институт, и в него, среди других, попал Дима, среднее образование было закончено им в Константинополе. По своему чрезвычайно общительному, веселому и доброму характеру Дима Клепинин был всеобщим любимцем. Он хорошо пел, учился средне, но и тогда, в институте, обращал на себя внимание присущий ему вдумчивостью и глубиной. А еще больше — своим своеобразием; в нем все было подлинное, настоящее. Вот уж о нем поистине можно было сказать: Mon verre est petit, mais je bois dans mon verre[121].

Это впечатление «малости» и «оригинальности» бывало всегда первым, а скромность, добродушие, укрывавшие личность Димы, как будто его укрепляли. Но всегда, всегда, если вспыхивал разговор с Димой, сразу становилось ясно — «малость» и скромность были просто внешней формой.

Как студент, Дима отличался медленностью работы, как будто ему не давалось легко учение, но, вместе с тем, его отличала серьезность его богословских интересов.

По окончании института перед Димой встал вопрос о священстве, которого он жаждал всей душой, но перед священством встал вопрос о женитьбе. Много потерпел искренних

167

и напрасных терзаний Дима, прежде чем женился, — но когда он наконец женился, перед ним сразу открылась возможность священства. В году между окончанием Института и священством (если не ошибаюсь, протекло 7 лет) Диме приходилось много и тяжело работать. Довольно много в этот же период времени он служил в храме РСХД певчим и псаломщиком. Почти каждое лето он ездил работать в летние лагеря (девочек), где был всеобщим любимцем по легкости характера, незлобивости и добродушию, по чрезвычайной услужливости и ответственности.

Наконец, Дима стал священником, в той же церкви РСХД. Служил он первое время очень медленно, всегда боясь быть неточным. Он не терпел скопления людей в алтаре — это ему мешало сосредоточиться, убедительно просил меня (я тогда был старостой церкви) приносить просфоры один раз перед проскомидией, другой раз — перед самой Херувимской. Все, что могло поколебать его внимание, он тщательно устранял. Его медлительность, его крайняя чувствительность ко внешней обстановке вытекали у него из очень глубокого корня — из потребности сосредоточиться перед Престолом. Мне запомнились его проповеди — краткие, состоящие из одной-двух мыслей, но шедшие от глубины души. И проповеди произносились им из того сакраментального подъема, в котором он пребывал. Очень скоро о нем стали говорить как о прекрасном исповеднике. Мне пришлось всего раза два исповедоваться у о. Димитрия, но обе исповеди оставили след в памяти и в сердце: его наставления дышали духовной проницательностью. И как в юности, так и теперь, в священстве, он был скуп на слова, но вкладывал в слова то, что чувствовал. Вспомнил я и то, что всегда, когда предстояло помолиться о ком-либо больном, он перед соответственным молением выходил из алтаря и говорил два слова молящимся, прося их вместе с ним помолиться о больном.

168

Очень скоро он получил самостоятельной приход, настоятелем в церкви Покрова Богородицы на рю Лурмель, и его пастырские дары развернулись во всей силе. Несколько его духовных детей по церкви на Оливье-де-Серр не захотели с ним расстаться и перешли с ним на рю Лурмель. Хотя до этого о. Димитрий бедствовал чрезвычайно (особенно больно было видеть его убогую обстановку, когда родилась девочка), но переселение на рю Лурмель в первое время не улучшило его положения. Большая комната, предоставленная о. Димитрию, не могла, конечно, идти в сравнение с малой комнатушкой, в какой он раньше жил, но, кроме этого, его положение материально было действительно тяжелым. Но это нисколько не понижало пастырское рвение о. Димитрия — наоборот, оно разрасталось в нем с необыкновенной силой, его имя стало уже многими произноситься с особым уважением к нему. Помню, как митрополит Евлогий мне сказал однажды (это было в 1941 г.): «О. Димитрий, хоть и молодой священник, а замечательный духовник, и я от многих, многих знаю об этом».

Когда я решил принять священство, о. Димитрий отнесся к этому с чрезвычайным воодушевлением, все торопил меня поскорее принять священство. Он приходил ко мне по собственной инициативе, звал к себе, постоянно говорил о священстве. И здесь его формулы и взгляды, скупо выраженные в словах, были всегда глубоки по мысли (вспоминаются его верные слова, например: «руки священника не принадлежат ему»). В священстве я не имел возможности часто видеться с о. Димитрием, но встречи с ним всегда были исключительно ценны и содержательны. Осенью 1942 г., по инициативе его и о. Киприана, мы с о. Виктором и с ними стали устраивать молитвенные собрания нас, священников. После чтения молитв (обычно малого повечерья) мы обсуждали вопросы, которые накоплялись у каждого. Позже присоединился к нам о. Лев Липеровский, еще позже о. Ми-

169

хаил Соколов, был о. Константин Забржицкий. С февраля 1943 г., когда о. Димитрий был арестован, мы собирались не раз (эти молитвенные собрании заглохли лишь в январе 1944 г., когда состоялось последнее собрание), но отсутствие о. Димитрия их обесцвечивало. Они ему были нужны, и он им был нужен. Всегда чувствовалось, что пастырское дело не только захватывало его, не только крепло и росло, но что оно было в самом центре его духовной жизни…

 Когда в связи с арестом о. Димитрия мне пришлось некоторое время заменять его в его церкви, я с особой силой почувствовал, каким действительно замечательным, я готов сказать — необыкновенным, пастырем он был. Не только с одной любовью и благодарностью вспоминаю я о. Димитрия, но и со светлой радостью, что в нем больше, чем в других священниках, открывалась мне тайна Церкви.

 Вечная память незабвенному о. Димитрию.