Мы все горько оплакиваем безвременную, трагическую, почти насильственную смерть о. Димитрия Клепинина, всеми нами любимого и уважаемого молодого пастыря. Настоящее собрание посвящено его светлой памяти. Хочется и мне, его епископу, сказать несколько слов, положить свой скромный цветок на его неведомую нам и дорогую могилу.

 Я познакомился с ним со времени его поступления в наш Богословский институт. В число студентов первого выпуска поступил юноша несколько оригинальный, очень скромный, застенчивый и по внешности неуклюжий, несколько угловатый, мешковатый, из тех, кого в общежитии называют «медвежонок». Ничем он не выделялся, и мы не подозревали, что в этом «медвежонке» таится богатая духовная сила.

Несколько ближе меня познакомила с ним его тетка, сестра его умерший матери, блаженной памяти Анна Николаевна Гиппиус, ныне почившая, женщина высокого христианского качества, праведница и в жизни такая одинокая… Мне кажется, она имела большое духовное влияние на Дмитрия Клепинина и очень его любила. Эти два одиноких существа в моем представлении как-то стояли рядом, близко друг к другу. Она называла его уничижительным именем Димка, и сначала меня это несколько шокировало, но когда я разглядел, с какой любовью произносится это слово, то примирился с этим. Разговоры с А.Н. заставили меня несколько внимательнее присмотреться к студенту Клепинину.

Вскоре представился другой случай, обративший на него мое внимание. К нам в институт приехал в гости митрополит Антоний, бывший Киевский. Мы его встретили по чину;

162

по окончании молебствия студенты стали подходить к нему под благословение. Когда дошла очередь до Д. Клепинина, он со всего размаха большим монашественным поклоном — бух ему в ноги. Признаться, мне это не понравилось, зачем это оригинальничанье, подумал я. Да к тому же это было не эстетично: в коротком пиджаке и узких брюках… Но владыка Антоний посмотрел на это глубже. «Смотри, — сказал он мне, — какой церковный студент, чтобы не было никакой ошибки в чине поклонов»[119]. Конечно, он был прав, и я стал еще внимательнее к студенту Клепинину…

Я не берусь характеризовать всю студенческую его жизнь. Я наблюдал ее всегда издали и не знал ее подробностей. Я рисую лишь некоторые характерные эпизоды.

Перехожу к обстоятельствам его женитьбы, или, точнее, его сватовства, когда он подумал идти в священники. Уже А.Н. Гиппиус намекала мне, что в этом отношении у него предвидятся трудности, так как он плохой кавалер, а такие типы не очень нравятся современным девушкам. Вскоре это и обнаружилось, он никак не мог найти себе невесты. Старались в этом деле помочь ему некоторые его друзья, даже я, несмотря на все несоответствие этого моему сану, принять в этом участие. Но все напрасно. Наконец слышу, что Клепинин уезжает в Америку. Ну, думаю, поехал искать себе невесту за море или, обескураженный неудачами, совсем убежал далеко за океан от всяких невест. Но оказалось, я ошибся; он там еще немного поучился, расширив круг своих знаний, и вернулся обратно. И вот здесь Господь явил ему Свою милость и послал ему такую прекрасную во всех отношениях подругу жизни, которая дала ему счастливую семью. Мы все хорошо знали и сердечно любили супругу Дмитрия Тамару Федоровну за ее золотое сердце, которое она отдала своему мужу, создала ему тихий семейный очаг, дала двух прекрасных деток и вообще пошла с ним нога в ногу по всему жизненному пути, по пути пастырства и, наконец, по страдаль-

163

ческому пути, так трагически закончившемуся. А какие чудные письма писал он ей из своего заточения, как утешал ее, как нуждался в молитве. Да, несомненно, она скрасила его одинокую жизнь и в самом заточении, и, умирая, он благословлял ее имя и ей поручал двух своих малюток.

В пастырском отношении Господь судил о. Димитрию получить приход необычный, особенный и, скажу, очень трудный. Во главе прихода стояла известная монахиня мать Мария, увы, теперь заточенная, человек огромной энергии, с широким размахом воли, не всегда укладывавшимся в рамки церковной дисциплины. На этой почве возникали уже не раз конфликты с бывшими настоятелями. Признаюсь, не без тревоги я назначал его на это место. Как он, молодой и неопытный, будет налаживать с нею свои отношения, думалось мне. Своею сильной личностью она совсем заслонит, затмит этого скромного и смиренного батюшку. И тут я, к моему великому утешению, очень ошибся. Через некоторое время я узнаю, что между о. Димитрием и матерью Марией устанавливается прочный дружественный контакт. Я был, конечно, страшно рад. На чем покоился этот контакт? На взаимном понимании, на взаимном уважении и еще на одном редком качестве, которым Господь щедро одарил о. Димитрия, — на его полном самоотречении и полном отсутствии житейского самолюбия. Он был как-то совсем не чувствительным к этому самолюбию, и эта высокая, очень редкая христианская черта делала его неуязвимым и непобедимым; она как магнит притягивала к нему сердца людей, и скоро он, молодой иерей, становится любимым и популярным духовником для наиболее трудной части нашей паствы, для интеллигенции, которая потянулась к нему, потому что от него веяло духом Христовым, потому что почувствовала в нем Христов образ, ту воду живую, которой так жаждут души человеческие и без которой они так страдают, засыхают.

164

Эта высокая христианская добродетель самоотречения особенно ярко проявилась в нем в последние дни его жизни на свободе, перед самым его арестом. Сначала была арестована только мать Мария, но он добровольно счел нужным заявить, что он во всем солидарен с ней. Никто от него не требовал такого заявления, да оно, по существу, было не совсем правильно. Мать Мария, по экспансивности своего характера, часто была неосторожна в своих словах и позволяла себе резкие выражения по адресу немцев, отец же Димитрий, всегда ровный и спокойный, к тому же священник, конечно, таких резких выражений никогда не употреблял и, однако, после ареста матери Марии во всем солидаризировался с нею и принял на себя ответственность за все ее слова и деяния. Что это такое? Не донкихотство ли? Или самоотверженное желание разделить ее участь, не оставить ее одну в трудную минуту? Думаю, последнее. Но в таком случае какая высота самоотречения, какой подвиг пастырского самоотвержения! Тут во всей своей красоте, во всем величии сказалась душа доброго пастыря о. Димитрия, положившего жизнь свою за други своя. Да помянет его Господь во Царствии Своем