Дмитрий Андреевич Клепинин родился 14 апреля ст. ст. 1904 г. на Кавказе, в городе Пятигорске. Он был третьим ребенком в семье известного архитектора и храмостроителя Андрея Николаевича Клепинина и Софьи Александровны, урожденной Степановой. По свидетельству А.Н. Гиппиус[1], крестный путь Дмитрия Андреевича, окончившийся мученической кончиной в концлагере, начался с раннего детства. Когда Диме было несколько месяцев, он заболел воспалением легких — в столь тяжелой форме, что от матери не скрывали уже неизбежного рокового исхода. В критическую минуту родных подозвали к мальчику. Софья Александровна подошла к кровати сына, взяла его посиневшую ручку, сложила пальчики для крестного знамения и перекрестила его ручкой. После этого прощания в ходе болезни умирающего мальчика произошел никем не ожидаемый перелом и Дима начал медленно поправляться. Болезнь наложила, однако, свой тяжелый отпечаток, и Дима рос слабым и болезненным, развиваясь значительно медленнее своих сверстников. Все его детство прошло под знаком раннего приобщения к страданию, в осознании собственной беспомощности, умаленности по отношению к другим детям. Однако помимо замкнутости и сосредоточенности на своем внутреннем мире это пробудило в нем чувство жалости ко всем слабым и обиженным. Поэтому среди друзей Димы всегда было много таких, кому недоставало силы или умения участвовать в жизни; в общении с Димой они забывали свою отчужденность и чувствовали себя вполне нормальными людьми.

9

Дима испытывал также сильную жалость и к животным, и они платили ему ответной любовью. Он даже научился подражать собакам и кошкам, как-то по-особенному нюхая воздух, — так что домашние животные его даже побаивались, как будто он знал их секрет. В семье, где чувство юмора определяло общий стиль общения, было принято давать родным прозвища из братии «друзей меньших». Так, сестра Татьяна была прозвана Лисицей, а Дмитрий — Собакой. Помимо жалости к слабым родные вспоминают о его удивительной правдивости, интуитивном чувстве справедливости и душевного благородства, которые проявлялись в нем с ранних лет. Дима рос в интеллигентной, музыкальной семье с широкими культурными интересами. Софья была двоюродной сестрой Зинаиды Гиппиус, муж которой, Дмитрий Мережковский, был крестным отцом Дмитрия. Члены семьи были верующими, но не церковными, как пишет А.Н. Гиппиус, «людьми боголюбивыми и человеколюбивыми». Софья Александровна читала детям Евангелие, писала тексты молитв. Так, незадолго перед смертью она посвятила 17-летнему Дмитрию текст молитвы, которую очень любила: «Прими, Отец, молитву детей Твоих. Приди невидимо, благослови и подай детям Твоим долгие дни, здоровье, веселье и друг к другу любовь. Дай росу небесную для растений земных, наполни дома наши Твоей тишиной и Твоей радостью. Любовь совершенную, чуждую страха дай нам, Господи. Аминь». В жизни Дмитрия, проходящей под сенью любви и щемящей жалости ко всему живому, эта молитва сыграла исключительную роль. Текст молитвы появляется в одной из его дневниковых записей в 1929 г.[2]. Софья Александровна была по образованию педагогом и уделяла детям много времени, посвящая их в свой собственный духовный мир. В Одессе, где несколько лет спустя после рождения Дмитрия обосновалась семья, она основала

10

новаторскую школу, в которой поощрялось творчество. Сама она преподавала в ней Закон Божий, стремясь передать детям живой дух православия. Кроме того, Софья Александровна была одним из первых мировых судей в Одессе и активно занималась социальной помощью, обслуживая бедные одесские кварталы. Эта деятельность впоследствии спасла ей жизнь: когда она была арестована ЧК в 1919 г., ее выручил молодой чекист, знавший ее по работе с беднотой. С этим арестом матери связана первая, и неудачная, встреча Дмитрия с церковью. Потрясенный случившимся, он почувствовал потребность пойти в храм. Он пошел к обедне в церковь женского монастыря и, не имея привычки бывать на церковных службах, стал среди молящихся, держа руки за спиной. Одна из монахинь, заметив это, сделала ему резкое замечание. «Для его восприимчивой души этого неделикатного формального замечания было достаточно, чтобы оттолкнуть его от церкви»[3].