На собрании памяти матери Марии и ее сподвижников в 1968 г.[124]

…Многие его лучше и ближе знали и больше могут о нем сказать. Для меня он останется как осуществление двойного идеала — христианина и православного священника, — и эти два качества он осуществил до предела: отдача себя другим и мученическая смерть.

Приезжавший в Париж несколько лет назад англичанин, собиравший материал для книги[125] о матери Марии, об о. Димитрии и их сотрудниках, спросил меня, не знаю ли я кого-нибудь, кого о. Димитрий спас. Нет, я не могла дать ни одного имени. Ведь все это делалось так втайне. Англичанин, конечно, имел в виду «Резистанс». Он, кажется, так и не нашел никого, но позже, когда он ушел, я сообразила, что  

176

 о. Димитрий спас меня, только это спасение было не совсем то, чего ждал англичанин. Я все же написала ему вдогонку.

 Вот история моего спасения. Она имеет значение как свидетельство. Прошу простить его личный характер. О. Димитрию пришлось извлекать меня из состояния горькой безнадежности. Не дай Бог человеку увидеть воочию свою черноту, стать лицом к лицу со злом, которое он причинил, и с невозможностью его поправить. Это — состояние адское. О. Димитрий взялся за мое лечение. Это выражалось в неослабной заботе и попечении. Он научил меня молиться, он молился за меня, молился со мной, лечил меня Церковью. Он приобщил меня к жизни Церкви. Он всем существом своим — не поучениями — дал мне понять, что такое любовь. Он возился со мной, как мать с ребенком, а ведь это был чрезвычайно занятой человек.

 А потом, когда мне полегчало, он придумал гениальное средство отвлечь меня от моих страданий, заставив меня заняться другим, включив меня в цепь страданий других…

 В санаториях, убежищах, госпиталях десятки и десятки русских туберкулезных, других больных, хронических больных, стариков, томились брошенные, забытые, в ужасных условиях. Время было тяжелое — оккупация, голод. Было не до них. О. Димитрий взялся за это дело. Для него как бы не существовало трудностей, он их преодолевал даже с каким-то задором. Не было денег, не было припасов, не было сообщения… Но была удивительная мать Феодосия, которая нанялась прачкой в буржуазный дом и приносила нам свои заработки. Были и другие жертвователи — и дело пошло.

 Кого только мы не навещали! В убежищах, санаториях, меблированных комнатах, в отелях четвертого разряда жили одинокие, больные, беспомощные, старые. Были и нестарые люди, никому не нужные, в большинстве случаев озлобленные, потерявшие надежду… И у о. Димитрия был дар их открывать и находить тех, кого общество именует «подонками».  

177 

Так началась новая эпоха моей жизни, и меня эти «подонки» спасли.

 О. Димитрий — скромный, даже застенчивый человек, связанный в движениях и словах, простой до того, что многим он казался недалеким. А ведь он был необыкновенно умен, тем умом, который выше того, что обыкновенно называют умом. Он был мудр.

 И вот я вижу, как покидаю госпиталь, где скончался близкий мне человек после несчастного случая. О. Димитрий бежит, он спешит, я едва поспеваю за ним. Но в моем отчаянии все спрашиваю его:

 — Но где же он сейчас? — Как я могу вам на это ответить? — Но он не исчез совсем? — Как можно исчезнуть!.. Он мало говорил, не проповедовал, не учил. Он не был красноречив. Его проповедь — это его жизнь. Ко Христу он пришел после мучительный борьбы, как большинство русских интеллигентов той эпохи. Об этом он говорит в своем письме к другу:

 «Я в первый раз понял значение страданий, когда осознал, что все, на что я надеялся в жизни, ушло от меня… Почти всякий человек переживал в жизни такой острый момент опустошения или кризиса. Но радость посетила меня, когда на память пришли слова Спасителя: “Приидите ко Мне вси труждающиися и обремененнии, и Аз упокою вы”. Я пришел на могилу моей матери с тяжелым игом житейским, и все казалось таким запутанным и безысходным, и нашел легкое бремя Христово. Не знаю более счастливого момента моей жизни и благодарю за все, что Бог дал мне перенести. После этого я иначе устроил свою жизнь, и легче было отстранить всю запутанность разных обстоятельств… Сознаю свою неблагодарность к Богу… Но и в унынии и малодушии не могу не признать, что жизнь — прекрасна»[126].

178

Это пишет человек, переживший тяжелую драму. Какова эта драма? Вероятно, здесь сплелось личное и общественное, свое и общее, а главное, мука еще не освободившейся от страстей души, жаждущей Бога. Никакой позы, абсолютная искренность. И уже тогда, в тридцатых годах, было достигнуто то равновесие и тот покой, которые чувствовались в о. Димитрии.

Найдя Бога, он ухватился за Него всеми силами. А они у него были немалые. Ему недостаточно было себя осознавать христианином — надо было стать священником. Ставши священником, надо было стать мучеником. Сознательно или бессознательно, он ищет завершение этого пути. Я встречаю его у остановки трамвая. Он ждет. Идет дождь. Он промок и сообщает мне с радостью, что его переводят на ул. Лурмель, к матери Марии. Перед ним новые горизонты. Он счастлив… Свет, идущий от него, был так ощутим.

Тут завязываются узлы его пути. Почти неизбежно было то, что случилось. Мог ли он не участвовать в деле спасения гонимых?