И, неся крест Свой, Он вышел на место, называемое Лобное, по-еврейски Голгофа.

Ин. 19, 17

8 февраля 1943 г. гестапо нагрянуло на Лурмель. В результате обыска в кармане Юры Скобцова была обнаружена записка одной женщины-еврейки, которой Юра доставлял пищу. Письмо было на имя о. Димитрия и содержало просьбу выписать удостоверение о крещении.

Гестаповцы отобрали удостоверение личности о. Димитрия и С.В. Медведевой, приказав им на следующее утро явиться в гестапо. Юра был увезен как заложник. Эсэсовец Гофман, производивший обыск, объявил, что Юра будет освобожден, когда в гестапо явится сама мать Мария, которая в тот день отсутствовала в Париже.

На следующий день, сознавая, что может означать его вызов в гестапо, о. Димитрий встал на заре и отслужил литургию — последнюю, которую ему было дано отслужить на свободе. Евхаристия в это прощальное утро была совершена в приделе, который некогда устроил сам о. Димитрий и в котором он очень любил служить. Эта так называемая «малая церковь» была посвящена им священномученику Филиппу, митрополиту Московскому. Теперь проявилась вся уместность этого посвящения: святитель Филипп был замучен по повелению Ивана Грозного за то, что осмелился открыто осудить жестокие действия своего государя.

Сразу после службы он отправился с С.В. Медведевой в штаб гестапо.

О. Димитрия допрашивали в продолжение четырех часов. Позже, на Лурмель, Гофман рассказывал, как о. Димитрию предлагали свободу при условии, что он впредь не будет

25

помогать евреям. Он показал свой наперсный крест с изображением Распятия: «А этого Еврея вы знаете?» Ему ответили ударом по лицу. «Ваш поп сам себя погубил, — заметил Гофман. — Он твердит, что, если его освободят, он будет поступать так же, как и прежде»[25].

Мать Мария позднее сама пришла в гестапо, но Юру не освободили. Не освободили его и тогда, когда в гестапо, несколько дней спустя (16 февраля), явился Ф.Т. Пьянов, который сразу же был арестован. Кроме того, были схвачены Ю.П. Казачкин[26] и А.А. Висковский — один из спасенных о. Димитрием и матерью Марией душевнобольных, работавший на кухне общежития. Протестуя против его ареста, Т.Ф. Клепинина сказала: «Он ведь больной!», на что гестаповец сказал: «Мы там сумеем ему вправить мозги».

Т.Ф. Клепининой, ввиду угроз гестапо, пришлось скрыться в предместье Парижа, имея на руках шестимесячного сына и четырехлетнюю дочь.

По приказу немецких властей «Православное Дело» было ликвидировано, а его деятели после месяца, проведенного в Романвиле, были отправлены в этапный лагерь Компьень[27].

Об этой отправке рассказывает Ф.Т. Пьянов:

«Нас собрали около 400 человек во дворе. Из окон выглядывали накрашенные стенографистки — немки, француженки, русские; о. Димитрий в порванной рясе стал предметом насмешек. Один эсэсовец начал толкать и бить о. Димитрия, называя его “юде”. Юра Скобцов, стоявший рядом, начал плакать. О. Димитрий, утешая его, стал говорить, что Христос претерпел большие издевательства»[28].

В Компьень первое время были большие трудности с питанием, так как родные еще не могли присылать посылок и заключенные питались, главным образом находя пропитание в мусорных очистках. По воспоминаниям соузников, «…видя голодных, обездоленных, на грани отчаяния

26

находящихся несчастных, о. Димитрий не находил себе покоя, если не помогал». Однажды кто-то дал о. Димитрию луковицу. На плацу он встретил студента-серба — сербы жили особенно плохо, приходя от голода в отчаяние. Он стыдливо протянул сербу луковицу, «и был очень доволен, — пишет Ф.Т. Пьянов, — а мы нет, т. к. думали опустить ее в воду с картофельной шелухой…» Когда начали присылать посылки, о. Димитрий прежде всего ходил по этим несчастным и раздавал свое. Видя это, его друзья иногда делали о. Димитрию замечания, которые он либо не замечал, либо отделывался шуткой. «Редко так ставился вопрос о трагизме судьбы человека, особенно несчастных людей, — отмечает Ф.Т. Пьянов. — В этом о. Димитрий очень сходен с матерью Марией, у о. Димитрия было проще, он не ставил проблем, но практически следовал всем заповедям Христа». Однажды, когда завязался разговор на эту тему, о. Димитрий сказал:

«Если бы я не был священником, если бы я не делал этого, я был бы самым несчастным человеком… Мой, Богом данный мне путь спас меня, и я только горюю и грущу, что так мало делаю, вот здесь мы заключены, как будто и делать нечего, а сколько я не сделал, потому что ленив…»[29]

В компьеньской тюрьме усилиями о. Димитрия барак был преображен в церковь: из кроватей, к которым прислонены доски от столов[30], был сооружен иконостас. Его жене удалось ему переправить антиминс, и стало возможным совершать богослужения:

«Каждый день служим литургию. Это все меняет…» — «Изучаем Prat’a»[31], — пишет о. Димитрий. — «Стараюсь подготовить Юру к принятию сана». — «Это его определенное желание»[32].

Компьеньские заключенные были последними прихожанами о. Димитрия. Один из них вспоминает о его пастырском служении в Компьень:

27

«Церковное богослужение, особенно божественная литургия, были центром жизни о. Димитрия. Он сам часто говорил нам, что без литургии он ходит как потерянный, мало сил бороться против себя, своей самости и зла, вокруг нас лежащего. Без насилия, без уговоров, своим примером, разъяснениями он приближал нас к Святым Таинствам. Если нас не переселяли из помещения в помещение, а это бывало, мы служили ежедневно литургию и вечерню или всенощную. Он воспитал нас часто исповедываться и причащаться, и действительно, мы участили эти Таинства, получая огромную помощь. Он часто грустил, что не может воздействовать на советскую молодежь. К нам в Компьень прибывала советская молодежь, бежавшая из разных лагерей, большинство из них сходились за обеденным столом, за столом был установлен определенный порядок, советская молодежь подчинялась этому (и другие относились к этому с уважением), но к церкви и к нашим молитвам они были чужды. Лишь позднее его попытки увенчались успехом. <…>

Христос, как личность, всегда был коррективом его жизни. Библия и Евангелие были постоянным его чтением в трудных условиях нашей жизни. У него были бессонницы, в нашей камере целые ночи напролет некоторые играли в карты. Он в углу под светом садился за карточный стол (другого стола не было) и до поздней ночи сидел с Библией или Пратом. Прочитанным он сейчас же делился. Сразу же по приезде в Компьень несколько человек попросили заниматься с ними, и он руководил кружком по изучению жизни Иисуса Христа, Библии и богослужения»[33].

Друзья, оставшиеся в Париже, делали все, чтоб освободить о. Димитрия. Некий немецкий пастор Петер, благосклонный к православным и влиятельный в кругах оккупационных властей, обещал хлопотать за него. При этом ставилось условие, что о. Димитрий заявит о том, что его де-

28

ятельность при доме матери Марии ограничивалась его священническими обязанностями. Тамара Федоровна сообщила ему об этом в тайной переписке, которую удавалось вести через отдельный американский сектор лагеря Компьень. О. Димитрий решительно отказался: «В хлопотах обо мне ни в коем случае не надо отмежевывать меня от “Православного Дела”. Это бросает тень на него. Это как бы соглашение с обвинениями». «Мы все равно несем ответственность и одинаково ни в чем не виноваты»[34].

В декабре 1943 г. узники были переведены в концлагерь Бухенвальд, а затем — в мрачный тоннель «Дора» для изготовления ракет ФАУ-2 на жутких подземных заводах. Несмотря на свое тяжелое физическое состояние, о. Димитрий морально всячески поддерживал других, павших духом. Не желая пользоваться привилегиями как заключенный француз, он сорвал нашитый знак F и заменил его советским, чтобы разделить более тяжелую участь своих соплеменников.

Обеспокоенный ужасающим видом о. Димитрия, дряхлевшего на глазах, один из заключенных, имевших влияние на распределение работы, пытался за него хлопотать. Он указал начальнику, что эта работа «старику» не под силу. Начальник было согласился, но спросил возраст о. Димитрия. Тот честно ответил, что ему 39 лет, и был оставлен на прежней работе по перетаскиванию тяжеленных плит.

«О. Димитрий не способен был на неправду, — вспоминает С.П. Жаба. — Так был неизбежен его арест, так неизбежна стала его смерть»[35].

Во время одной из особенно долгих перекличек на ледяном ветру о. Димитрий простудился и тяжело заболел плевритом. Юрий Павлович Казачкин добился его перевода в “шонунг” (Schonung) — помещение для освобожденных от работы по болезни. Несколько дней спустя, когда Юрию Павловичу удалось его навестить, он нашел его умирающим

29

и чувствующим себя богооставленным.

8 февраля 1944 г., в день, когда заключенные могли писать близким, Юрий Павлович принес ему открытку. О. Димитрий, который уже не мог говорить, дал ему знак, что не сможет написать. На следующий день, 9 февраля, Юрий Казачкин уже не нашел о. Димитрия в Schonung. По позднему рассказу надзирателя[36], бывшего свидетелем последних минут жизни о. Димитрия, он, лежа на цементном полу и не в состоянии более двигаться, попросил надсмотрщика поднять его руку и перекрестить его.

Так началась и закончилась его жизнь, осененная силой крестного знамения, — жизнь, осмысляемая и прожитая как подлинное несение креста:

«На крестном пути Спасителя он больше всего останавливался. Человека он рассматривал как символ креста по

       

Рисунок из жизни концлагеря (Wisinek, музей Освенцима)

своему строению (слова о. Сергия Булгакова). Он и знал силу креста. Он остро чувствовал разлитое по земле зло, опасность его для судьбы человека и знал и глубоко верил в силу значения креста, спасающего человека и мир»[37].

В 1930 г., размышляя о принятии священства, Димитрий записывает в личном дневнике:

«Каков путь Христианина: радость или страдание?

Страдание, т. к. умирает со Христом телу плотскому, но это подавляется радостью, т. к. он совоскресает Христу и участвует в самом светлом процессе мира — созидании тела Христова, созидание это — все более раскрывающаяся жизнь, ведущая к необычайному свету, когда Бог будет всяческая во всем.

Помяни нас, Господи, в Царствии Твоем»[38].

С этим напутствием обращается к нам светлый праведник, проповедник, мученик и свидетель Истины Христовой о. Димитрий Клепинин.

31