О. Димитрий был необыкновенно прост той особой простотой, которая граничит с мудростью; к каждому человеку подходил прямо и легко, как ребенок. Не то чтобы не знал зла, но игнорировал его сознательно, всегда полагая центр тяжести на лучшем, возможном, еще не осуществленном, но данном. Первая встреча: идет навстречу нам, с горы (на r. Olivier de Serres) небольшой чернобородый человечек в рясе. Поравнялся, взглянул странно-искоса, прошел. Кто это? Новый священник? Кто такой? Как-то случайно пошла я к нему на исповедь и сразу пленилась его простотой и ласковостью. Я много горького тогда переживала, он стал меня лечить, и лечение его состояло в отвлечении меня от моего горя указанием на горе чужое, на необходимость действенной помощи другим. И на сцене появилась «расторгуевская нянька» — замечательная русская старушка, завезенная в Париж из Москвы богатым купцом. В Париже нянька сохранила всю самобытность московского уклада. Все у нее было степенно, домовито, чинно особым русским чином, и так патриархально, что слюнки текли. Ходила в прюнелевых сапожках, косынке, кофточке навыпуск. Была богомольна, гостеприимна, незлобива и совершенно беззащитна. Она была безграмотна. Вот к этой няньке нянькой приставил меня о. Димитрий, и отсюда началось наше с ним сближение. Он радовался нашей дружбе и добродушно смеялся моим о ней рассказам. Помню, как мы как-то поспорили о ней. Я сказала, что няньке очень трудно объясниться здесь и понять окружающее, а о. Димитрий ответил, что у простых людей есть и простой подход и что ей легче с консьержкой, лавочником, сапожни-

173

ком и пр., чем русскому интеллигенту с французом его класса. Здесь требуется сложная работа приспособления, а там все просто, т. к. дело касается насущного, т. е. того уровня, где все равны, будь то профессор, рабочий или лавочник.

Помню еще, как помогал мне о. Димитрий спасать одного впавшего в грехи и отчаяние человека, пьяницу. Ночей не спал, поджидая его у дверей гостиницы, на улице, у ворот. Больного лечил легко и осторожно — дружбой и любовью. Давал попить св. воды, выносил просфору, но к причастию не допускал, пока «не улягутся страсти». Мы служили молебны об его исцелении — и оно совершилось, и начало его совпало с Преображением Господним, праздником, который о. Димитрий любил особенно.

Он был очень умен, склад ума его был, как мне кажется, сократический. На труднейшие вопросы отвечал просто, часто в форме вопросительной же, и сказанное им запечетлевалось особенно в памяти.

Моя память сохранила мне несколько таких ответов. Помню, каялась я на исповеди, что в церкви слишком все замечаю: и лица, и позы, и даже цвет одежды молящихся, — а он, подумав, сказал: «А как же возможно иначе?» В другой раз я пришла сильно расстроенная и стала его упрекать за излишнюю мягкость и попустительство. А он, потрепав меня по плечу, сказал: «А вы думали, что я безгрешен?»

Он никогда не корил, не обличал, всегда как бы сам извинялся за грехи своих «детей» и любил их всех ровной, ласковой любовью. Строгий к себе, он был необычайно снисходителен к другим: никогда не возлагал на других «бремя тяжкое», не требовал невозможного, не наказывал, а жалел. За все время нашего знакомства я никогда не слышала от него слова осуждения, раздраженного или даже огорченного отзыва о ком-либо.

Поражала в о. Димитрии его необыкновенная готовность: в любой момент этот необыкновенно занятой чело

174

век отрывался от своих многочисленных дел и спешил на помощь. <…>

Помню, как однажды он радостно сообщил мне, что назначен на Lourmel, к матери Марии. Больше всего его радовала возможность самостоятельной работы. Я сказала: «Какой большой человеческий материал пройдет через ваши руки! Как бы хорошо, если бы вы могли записывать». Но он с сожалением ответил, что на это у него никогда не хватит времени.

Жившие возле него знают, какой непомерный труд нес этот физически слабый человек: большой и трудный приход со всеми физическими и моральными нуждами, со всей сложностью человеческих взаимоотношений лег на его плечи. И этот не знавший покоя человек каялся перед своими духовными детьми в нерадивости, небрежении, забывчивости, лени, а между тем не было случая нужды, в которой он не пришел бы на помощь, не было больного, которого он не посетил, не было прихожанина, жизнь которого он не знал бы точно и глубоко. Он настаивал на том, что человеку нужно помочь не только духовно, но и физически и что голодному трудно понимать отвлеченное. Как мучился он за старух, живущих в доме, за их безрадостное существование! Как упрекал себя за то, что по недостатку времени не мог заняться ими, порадовать или хотя бы посмешить их.

В годы войны, гонений и всяческих испытаний о. Димитрий для многих явился опорой и многих спас. «Если человек, застигнутый грозой, забежит в церковь, чтобы укрыться от нее, имею ли я право не впустить его?» — ответил он на вопрос: «Уверены ли вы, что все эти люди искренние?» И еще: «Разве мы спрашиваем у человека, стучащегося в нашу дверь в чаянии спасения, кто он?»

На собрании кружка, где объяснял он литургию, помню поразительное по простоте и ясности объяснение слов: «Милость мира — жертва хваления»: лучшая жертва, приносимая

175

человечеством Богу, есть милость, т. е. любовь. И эту милость о. Димитрий явил в своей жизни максимально. И недаром написал он на вратах церкви слова, могущие служить девизом его духовной деятельности: «Всех причащающихся Крови и Тела Твоего объедини». Эта заповедь объединения есть то, что завещал нам о. Димитрий, и мне хочется обратиться к духовным детям о. Димитрия, незнакомым мне, но близким по духовному братству: сохраним связь между нами.

 О. Димитрий был еще молод — всего 39 лет. Он не успел ничего написать, не оставил после себя произведений, но лучшее его произведение — его к нам любовь — осталось и живет.

 Будем же воистину его духовными детьми, чтобы не умерла для русских людей память об удивительном человеке, чудесном священнике, добром и самоотверженном пастыре, добровольно и мученически погибшем за «други своя».