От расправы с ЕАК — к «Делу врачей» I

Судьба Еврейского антифашистского комитета — еще не прочитанная страница истории. В прологе — потемки. В конце лета 1941 г. из советской тюрьмы были выпущены видные деятели польского Бунда и II Интернационала Генрих Эрлих и Виктор Альтер. Они занялись разработкой проекта создания Еврейского антигитлеровского комитета, который призван был объединить усилия евреев разных стран, прежде всего СССР и США. Спустя короткое время зачинателей Комитета арестовали вновь. Эрлих покончил с собой в куйбышевской тюрьме в мае 1942–го, а Альтера расстреляли там же в феврале 1943–го — спустя две недели после того, как, отвечая на запросы союзных держав, Народный комиссариат иностранных дел известил, что Эрлих и Альтер будто бы еще в декабре 1941 были казнены «за измену Родине».

Есть достаточно оснований полагать, что советское руководство (документирована роль Берия и Молотова, за которыми, безусловно, стоял Сталин) не захотело иметь дело с людьми независимой политической ориентации и опасалось, что проектируемый ими международный Комитет выйдет из под контроля соответствующих служб. Однако сама идея Комитета была слишком заманчивой, чтобы перечеркнуть ее вовсе. Давление военных обстоятельств заставляло Сталина идти навстречу тому, что было противно его натуре. Так на пересечении коридоров власти и патриотического порыва советских евреев возник «Еврейский антифашистский комитет» в СССР. В феврале 1942–го его возглавил великий артист Соломон Михоэлс.

Внутри страны Комитет действовал словом призыва. Он издавал газету на идиш, с самого начала приступил к сбору материалов о нацистском геноциде. Нити связей ЕАК протянулись чуть не во все углы Мира: от Южной Африки до Ирана, от Австралии до Палестины. Правда об уничтожении евреев, об акциях антифашистского сопротивления будила сердца, оказывала воздействие на политику союзных стран. Поездки С. Михоэлса и И. Фефера в США и в Англию принесли миллионные пожертвования в фонд сражающейся России.

Конец войны — критический рубеж для ЕАК.

Документы проливают свет на предуничтожительные зигзаги в действиях инстанций и лиц. В 1946 ЕАК был подчинен Отделу внешней политики ЦК ВКП/б/. Разыгрывалась палестинская карта. Дальнейший график диктовался напором «холодной войны». Космополитизм или то, что стали именовать так, был объявлен вне закона. Всякое сочувствие национально–государственному становлению Израиля рассматривалось как крамола. ЕАК был уже не только неудобен. Уязвимость его позиции делала его мишенью сталинского терроризма. К внешним моментам прибавились внутренние. Попытки ЕАК взять в свои руки обустройство евреев, возвращающихся на пепелища, использовались Сталиным как повод к решительным действиям. В одном ряду — убийство С. Михоэлса агентами госбезопасности в 1948 г., закрытие органов печати ЕАК, арест его членов в ноябре 1948–го. Следствие длилось 3,5 года. Муки страдальцев неисчислимы. Никому не поставишь в вину признания, вырванные пыткой. Но справедливость требует отметить мужество на суде 74-летнего Соломона Лозовского и главного врача Боткинской больницы Бориса Шимелиовича, так и не признавшего себя виновным. 18 июля 1952 г. Военная коллегия Верховного суда СССР вынесла смертный приговор бывшему заместителю Начальника Совинформбюро и заместителю Министра иностранных дел СССР Соломону Лозовскому, писателям и поэтам Льву Квитко, Перецу Маркишу, Давиду Бергельсону, Давиду Гофштейну, Ицику Феферу, актеру Вениамину Зускину, Борису Шимелиовичу, сотрудникам Совинформбюро и ЕАК И. С. Юзефовичу, Л. Я. Тальми, Э. И. Теумин, И. С. Ватенбергу, Ч. С. Ватенберг–Островской. Известный ученый академик Лина Штерн была приговорена к длительному заключению и ссылке. Соломон Брегман, заместитель министра Госконтроля России, умер в ходе суда. Свыше 100 человек, причастных к деятельности ЕАК, были осуждены ранее, в том числе десять из них — расстреляны.

Считанные месяцы оставались до «Дела врачей», представлявшегося Сталину сигналом к всеобщей развязке, которая, затронув евреев, рикошетом отозвалась бы на судьбах всех остальных.[1]

II Слово о Еврейском антифашистском комитете

Сорок лет минуло со дня расстрела в Москве руководителей Еврейского антифашистского комитета. Событие это давно уже в списке оглашенных злодеяний Сталина и сталинской системы. Но мне кажется, его значение не вполне понято.

Кто оспорит, что это была антисемитская акция, что ее замысел (смысл?) состоял в том, чтобы воспрепятствовать консолидации людей, кому победа над нацизмом сберегла жизнь, человеческое достоинство и веру в будущее. Теперь по проекту главного сценариста предстояло отнять у них это достояние, двигаясь в обратном порядке, лишивши надежды и достоинства, добраться до жизни. Впрочем, тут нет ничего оригинального. Ведь именно эта последовательность была заложена в технологию гитлеровского «окончательного решения». Прежде чем умерщвлять — расчеловечить, изолировать от всех, ктоне–еврей,расчленить изнутри с помощью обманных привилегий в сроках, отделяющих человека от предрешенной развязки, и поддерживая в нем инстинктивное недоверие к самоей возможности панубийства — поголовного и немотивированного ничем, что хотя бы отдаленно напоминало обычные помыслы человека, пусть даже низменные.

Сталин шаг за шагом, натурой и биографией шел к своему «окончательному решению». Разве контуры панубийства не проступают в хронике «сплошной коллективизации», в прибоях кровавой чистки, достигающей своей кульминации незадолго до военного и политического союза с Гитлером? 1940–й, если вглядеться в него более пристально, предвещает и 48–й, и 52–й.

Война отодвинула зреющий замысел. Роковую власть Сталина над судьбами, если и не отменил, то существенно потеснил человек среди людей. Теркиным мог быть и солдат, и полководец. И Георгий Жуков, и Яков Крейзер с его знаменитой дивизией, в летние страшные дни 1941–го задержавшей немцев, рвавшихся к Москве… Однако остережемся от упрощений. Великая спайка патриотического порыва и антифашистской убежденности не была самоочевидным тождеством. Чтобы удержаться, она нуждалась в развитии, достигающим самого предмета этого временного пространственного двуединства. Дальше — куда? Чем стать?

Люди моего поколения шли навстречу этим вопросам, еще не ведая ответа или держась привычного, прежнего. Горько признать: Сталин опередил нас. Страх стать ненужным, как только человеческая повседневность вступит в свои естественные права, бередил властителя призраками убийств. След катастроф 1941, 42–го годов впечатался в сталинскую мизантропию позывом ненависти к жертвам, будь то выживший пленный, женщина или ребенок, обретшие конец в одном из Бабьих Яров… Удастся ли вывести родословную «холодной войны» только из взаимной несовместимости геополитик, из атавистических слабостей Ялты, из первого атомного гриба? Слова, прозвучавшие в Фултоне 5 марта 1946 года, что говорить, не дышали миролюбием. Английский тори оставался верным себе, но его речь спустя без малого полвека обращает на себя внимание даже не проницательностью, а скрытой растерянностью. Скорее симптом она, чем программа, — симптом неготовности Мира стать другим и в этом другом качестве пересилить миродержавный изоляционизм, это жуткое порождение Сталина, — рвущийся на простор перевертыш тяги землян заново породниться.

Я позволил себе напомнить о явных и потаенных приметах конца 1940–х начала 50–х, поскольку вне этого контекста не уразуметь гибель Еврейского антифашистского комитета. Он был обречен икак еврейский,икак антифашистский.Еврейским он мог остаться, лишь оставаясь, по сути, антифашистским. Чтобы остаться антифашистским, он призван был оспорить не просто частность отношения к себе, а принцип тотального раскола людей и народов.

Исследователь не обойдет вниманием трудности самоопределения, какие встали перед деятелями комитета, сыгравшего столь значительную роль во время второй мировой войны, после ее окончания.

Нет ни малейшего сомнения в авторстве «постановления политбюро ЦК ВКП/б/», датированного 20 ноября 1948 года. Здесь все сталинское. И обвинение в шпионском умысле («регулярно поставляет антисоветскую информацию органам иностранной разведки»), и стилистика прекращения («органы печати этого комитета закрыть, дела комитета забрать»), и даже рассчитанная на неожиданность концовка: «Пока никого не арестовывать». Что это — мимолетная жалость? Тактическое ухищрение, сообразующееся с коллизией «берлинского кризиса» и неоставленными планами на новое сближение со Штатами в противовес той же Англии? Многое нам еще скажут архивы.

Многое, но не все. В подземелья сталинского бездушия не войти с фонарем. Постигающая мысль обрекает себя на жизнь во мраке. Так различимее календарь отечественного «окончательного решения».

Расправа над Еврейским антифашистским комитетом — середина, перевал. Судилище не было, конечно же, судом в общепринятом смысле. Но оно не было и фарсом. Этому помешали жертвы. Не стану входить в подробности. Беглость противопоказана драме отчаяния и непризнания. Память уравнивает, не забывая никого в отдельности. Имена семидесятилетнего Соломона Лозовского и боткинского доктора Бориса Шимелиовича заслуживают быть поставленными рядом с Мартемьяном Рютиным, Александром Шляпниковым, Николаем Крестинским. Им, как и их товарищам по судьбе, место во вселенском ряду тех, кто воспрепятствовал своею смертью дьявольскому замыслу «превращения человека в труп» еще до того, как пуля оборвет его жизнь.

Вот почему день сегодняшний — день не только печали, но и торжества человеческого духа.

III

Поразительна череда дат, круглых дат и юбилеев — скорби. 1903–й — Кишиневский, который ввел в жизненный–житейский обиход России слово ПОГРОМ; 1913–й — дело Бейлиса, кровное французской дрейфусиаде, с отечественными режиссерами спектакля, но и со своими, российскими же, Золя.

Еще две даты — две вехи: 23–й и 33–й. Этапы движения к власти политического честолюбца и расчетливого фанатика, в голове которого химера тысячелетнего царства соединилась намертво с замыслом поголовного уничтожения евреев и этнической чистки всего подвластного ему населения земного шара.

Затем — год 43–й; пик нацистского геноцида и явственные приметы превращения антисемитизма в государственную политику Кремля, но вместе с тем и год, символически соединивший в двуединство отчаяние и мужество, имя которому — восстание в Варшавском гетто.

И вот мы с вами уже в преддверии 53–го года — чудовищного, освободительного.

Года порогового. Передо мною, закрывши ли глаза или открыв их, встают люди того времени. Я вижу их, многих из которых уже нет. Я слышу слова, которые тогда звучали, и хочу сказать: скольких нет, мало живых свидетелей того времени, но напоминают о нем слова, страшно близкие, до жути похожие на те, что слышались в прежние роковые даты. И когда на съезде народных депутатов раздается кликушеский крик «Вон в США, в Израиль или хотя бы на Канарские острова!», трудно понять, в 93–м ли я году или в том 53–м, когда раскололось наше поколение, когда померкло что–то в нашем сознании, стало трудно дышать, когда мы еще мало понимали, оставаясь втянутыми в ту страшную оргию, что готовило всем «Дело врачей».

В нашу общую дверь тогда стучалась смерть. Что дверь была общей, вовсе не только к евреям вела, — это было понятно и раньше. Но только сейчас — документировано. Теперь об этом могут сказать и скажут сегодня исследователи.

Замысел состоял в том, чтобы довести взаимное отторжение, взаимную неприязнь людей до такого градуса, когда станет возможным направить самую темную стихию против любого, против всякой человеческой души, отечественной или закордонной. Мы часто говорим: многое объяснялось атмосферой холодной войны. Это и так, и не совсем. Холодная война не была самотеком. Холодная война не была одним лишь результатом великого открытия ученых, прорыва в овладении ядром, доставшегося властям, откупивших, выкупивших у мозга это открытие. Холодная война росла не только из противостояния идеологий, она не только была инерцией, подновленной страшным термоядерным грибом. Она строилась по умыслу, она замышлялась, она вводилась, она испытывалась — проба за пробой — на то, чтобы стать всеобщей, перемахивающей всякие границы и втягивающей человечество в страшную прорву взаимного уничтожения, коллективного самоубийства.

Не случайно наш домашний удар направлялся против спасителей в белых халатах. Если допустить на момент, что можно поверить в сговор врачей, преследующих сознательную цель уничтожения людей, это означает, что доступно поверить во все, что угодно, как и то, что человеку можно внушить любое, поведя за собой на всякое злодеяние.

Но смерть вмешалась в этот замысел. Она внесла свой корректив, устранив главного сценариста и режиссера.

Мы знаем, что прекращение «Дела врачей» не было сотворено абсолютно чистыми руками. Мы знаем, что это осуществлялось в коридорах власти, где шла борьба за эту самую власть. И тем не менее мы можем спросить себя: решился ли бы кто–нибудь из наследников Сталина завершить, довести до конца задуманное им? Нет. И не по недостатку характера, не по избытку справедливости. Что–то надломилось в глубинах, что–то переменилось в ходе человеческих вещей. Что–то, о чем следует думать сегодня. Сказать, ЧТО именно переменилось, назвать сегодня относительно легче, чем было тогда, но по–прежнему нелегко. Мы не всё понимаем, мы не всё знаем в такой степени, чтобы принять это знание на собственный счет, сделать из него выводы для себя.

Говоря откровенно, я не жалую иностранное слово «менталитет», но его бывает трудно заменить чем–либо другим. Характер? Нрав? Привычки поведения? Все — рядом и не совсем то. Мне ближе толкование, согласно которому менталитет — характерный способ принятия человеком решения относительно самого себя. Таких решений, которые в принципе, в пределе соотносимы со всеми людьми на свете. Я думаю, что тогда, в 53–м, а с тех пор 40 лет, мы ищем этот способ принятия решений относительно самих себя. Ищем мучительно, не находя удовлетворящего, срываясь, уходя от этого, не научившись еще сопоставлять, соотносить его со страданиями и опытом многих, в том числе и других народов. И только потому, что мы этому не научились (как и в силу ряда других причин, какие выходят нынче из глубин наружу), мы сталкиваемся сегодня с такой в сущности чудовищной и вместе с тем по человечески понятной при всей своей жуткости фигурой, как СУВЕРЕННЫЙ УБИЙЦА ПОНЕВОЛЕ. Он — «защитник» нации, обреченный убивать, насиловать, скальпировать, идти вперед к успеху военному по трупам женщин, детей и стариков.

Сказать себе: пора остановиться! — уже недостаточно. Сказать себе, что 53–й не повторится в 93–м — мало тоже. Это не та мера ответственности, которая требуется сегодня. Ныне необходимо иное — зачислить себя в прошлое. Сегодня требуется превратиться в наследников всех. Всех! В том числе и злодеев. Иначе не избыть злодейства, первые шаги которого не устрашают и кажутся даже оправданными великими помыслами, устремлениями, в которых будущее в любом случае видится превосходящим прошлое. Переиначенная память усыпляет совесть, неподвижная память сковывает действующего, а стало быть, и заблуждающегося и даже ошибающегося человека.

Сцилла и Харибда? Проплыть ли в одиночку? Одиссей был и пловцом, и кормчим. И боги оберегали его. Но затем все роли разделились. Пловцы становились пленникамикормчих,тех же нередко взмывало на Олимп. Тогда к свежему попутному ветру истории примешивался кладбищенский тлен. События, о которых мы говорим сегодня, молят остановить бесконечность дьявольской карусели. Там, где соблазн окончательно разувериться в человеке, там же зов довериться ему, человеку, каков он есть.

Если мы это сумеем, нас не помянут горьким словом потомки. Если мы этому научимся, живые мертвые скажут, что они ушли из жизни не зря…

1993