Как назвать это? Ныне, задним числом, на каком имени остановиться? Шоа — катастрофа. Получивший планетарную прописку Холокост: все–сожжение. Два слипшихся немецких слова — Endlosung: окончательное решение. В нашем случае — еврейского вопроса.

Немецкий язык завидно плотный, с побегами из корня в разные стороны, не забывающими первородства. Смотрю в словарь. Раньше, чем Endlosung, — endlosig: бесконечный; endlosigkeit: бесконечность. Да, и она э т о. В самом деле, что хвост кометы в сравнении с волей фюрера?! Надо только перешагнуть через людей, зовущихся евреями. Кто перешагнет, тот в бесконечности, тот — навсегда.

Снова в словарь. Losung — кроме «решения», еще и разъединение, разгадка, развязка. И тут все вновь тянется к этому. Дабы вычеркнуть — оборвать все связи, что изнутри вовне и оттуда внутрь. Прежде чем уничтожить — загнать в пустоту, превратить в изолят среди самой человеконасыщенной части самого продвинутого континента, самого удачливого в материализации разума. «Разгадка» же — как осуществить это без сучка и задоринки, чтобы, окружив тайною, затем предъявить, и уже не анонимные скелеты, а голое, необратимое и поголовное отсутствие. Предъявить в виде освященной «развязки», в качестве Промысла–Результата.

Вслушайтесь! «Я хочу откровенно поговорить с вами об очень серьезном деле. Сейчас, между собой, мы можем говорить о нем вполне открыто, но никогда не станем говорить об этом публично». Гиммлер — высшим офицерам СС, созванным им в Познани осенью 1943 года. «Серьезное дело» — калька с Endlosung. «Звучит это просто: «Евреи будут уничтожены». И все члены нашей партии, безусловно, скажут так: «искоренение евреев, истребление их — это один из пунктов нашей программы, и он будет выполнен». Произнесено без ужимок. На то и партийная программа, заветная скрижаль навыворот, чтобы «один из пунктов» был неукоснительно реализован.

Между собой — откровенно. Публично же — замок на губах. Еще в мае 1940–го, в тот самый день, когда немецкие войска изготовились к вторжению во Францию, тот же райхсфюрер СС удостоверяет согласие, полученное им от Адольфа Гитлера. «Фюрер прочел все шесть страниц моего проекта («Об обращении с местным населением восточных областей»), нашел его вполне правильным и одобрил. В то же время фюрер дал указание напечатать проект в возможно меньшем количестве экземпляров, запретить его размножение». Ниже: «каждый ознакомившийся с документом должен дать расписку в том, что ему известно, что данный документ является директивой, которая, однако, ни в коем случае не должна цитироваться или даже воспроизводиться по памяти в приказах». И на память вето. Исполнить в точности — и в беспамятстве! Знакомо?

В том «проекте» 40–го речь шла не только о евреях, но, разумеется, и о них. Гиммлер: «Я надеюсь, что нам удастся полностью уничтожить понятие «евреи». Тогда еще не был сокрушен континентальный демократический Запад, еще не слышали «Achtung, Panzern!» советские люди с берушами от пропаганды. Изничтожительный замысел еще не дозрел. Намечали упразднить «понятие» массовым переселением евреев в Африку — за исключением, само собой, уже убиенных в райхе и в Польше. План «Барбаросса» включил зеленый свет для окончательности. Поистине Гитлеру бы признать Сталина соавтором. «Жизненное пространство» открывалось немецкому нашествию как пространство убийства. Скоротечные победы гнали вперед расистский фантазм. Это уже не антисемитская акция, только возведенная в степень. Это сокровеннейшее из самоутверждений — величиною не в Нероновский Рим, не в Тамерланову Азию, а в планету. Всю.

Отчего ж — по–прежнему — хранить в тайне? Расчет ли, предохраняющий от сопротивления везде, где оккупация, от возмущенного общественного мнения в несдающейся Англии и в той заокеанской громаде, что способна своей экономической мощью перетянуть чашу весов? Наконец, может, одолевает страх возмездия, шкурная дрожь, ночные призраки, сбои психики? Не станем исключать ни одного из предположений, задержавшись на последнем. Снова Гиммлер 43–го. Сразу же после слов «не станем говорить об этом публично» — намек на памятную ночь «длинных ножей», на расправу с Ремом и иными чрезмерно правоверными нацистскими «революционерами»: «Точно также, как, повинуясь приказу, мы выполнили свой долг 30 июня 1934 года, когда ставили к стенке заблудших товарищей — но никогда не говорили и никогда не станем говорить об этом. Наш природный такт побуждал нас никогда не касаться этой темы. Каждый из нас ужасался, но в то же время понимал, что в следующий раз, если это будет необходимо, он поступит так же».

Поступит так же… Императив! О чем же беспокоиться? Зачем убеждать вернейших из верных? Правда, позади Курская дуга. Правда, уже не одиночки в европейском Сопротивлении. Правда, будучи доминантой райха, люди СС не весь рейх. В этом им еще придется убедиться, когда немцы откажутся принять участие в превращении тотального самоутверждения в тотальное самоубийство. Пока еще до этого не дошло. Но симптомы, но подземные толчки налицо. Замышленный изолят грозит вернуться, как бумеранг, — изоляцией избранных. «Приходят к нам все 80 миллионов достойных немцев. И каждый просит за своего порядочного еврея. Все остальные, конечно, свиньи, но вот именно этот — хороший еврей. Ни один из тех, кто говорит так, не видел своими глазами, как это происходит. Большинство присутствующих здесь знает, что такое — видеть 100 или 500, или 1000 уложенных в ряд трупов. Суметь выдержать это, за исключением отдельных случаев человеческой слабости, и сохранить в себе порядочность — вот испытание, которое закалило нас».

Он, Гиммлер, «порядочность» блюдет! Зрелище для богов. Там, наверху, пролистывая столетия, хорошо знают, что тираны и тираноподобные — сплошь лицедеи. Обставляющие каждый свой шаг обманом, они начинают им — и им же себя кончают. Привыкшие чревовещать «именем народа», не смолкают, пока в их дверь не постучится, как будто послушная им Косая.

Они знают лишь Я и Все, отвергая, попирая человечное — Мы… Собравшиеся в Познани? клялись в служении «нашему народу», но довериться этим миллионам «добрых немцев», не утративших до конца способности «просить» пусть лишь за одного обреченного, — шалишь! Убийство — привилегия. Дисциплинированное лицезрение трупов — вход в элиту, в единственное сообщество распорядителей человеческими судьбами. Это уже не Deutschland uber alles, это — СС над всеми на свете.

Гиммлер не мог не прибегнуть к расхожему оправданию убийств ссылкой на то, что кругом и всюду эти евреи, «скрытые саботажники, агитаторы и смутьяны». И он, разумеется, лгал, утверждая, что отобранные у них ценности без изъятий переданы эсэсовской корпорацией рейху. Но спроста ли грозил расстрелом всякому из своих, покусившемуся хотя бы на «одну шубу, одни часы или одну сигарету»? «У нас нет права обогащаться». «Мы не хотим, уничтожая бациллу, дать ей заразить себя и умереть самим». Вряд ли это только палаческое кривлянье, иерархическая приструнка. Панубийству надлежит быть стерильным. Миф благословляет, но не спасает. В апофеозе некрофильства «революция потных ног» (Т. Манн) предчувствовала собственную гибель от неотменяемых потребностей человека, от его хрупкой и одновременно упругой ежедневности.

Хрестоматийный убийца, комендант Освенцима, Рудольф Гесс впервые усомнился в своем рейхсфюрере, когда Гиммлер потребовал перебросить большое число узников на военные заводы. «Этот приказ был насмешкой», — пишет Гесс, ожидая в польской тюрьме свой финал. Еще бы. Он творил «серьезное дело» в уверенности, что уничтожает самое понятие «евреи». А оказалось, что у «понятия» есть шанс выжить, и шанс такой (дарованный по сути Василием Теркиным в союзе с «летающими крепостями», превращавшими в руины арсеналы райха) исходит чуть не от самого божества…

Согласимся со Станиславом Лемом: «Видеть в нацисте гангстера — банальность, слишком упрощающая проблему; видеть в нем пособника дьявола — банальность слишком напыщенная». В чем же проблема, если, минуя ее многозначные оболочки, пробиваться к сердцевине?

Ранняя мудрость гласила, что зло лишено самобытности, независимого начала, поскольку оно суть невостребованное добро. Мало ли это, либо, наоборот, определяет собою «жизнь и судьбу»?.. Гложущая тоска по людьми невостребованному добру водила пером Василия Гроссмана, когда он искал слова, передающие в полную силу бред зла, вырвавшегося на простор, где уже нет границ между Германией и Европой, Германией и Россией, и не потому только, что эти границы сметены гусеницами танков. Зло смертельно, когда из пор добра уходит страсть и энергия вселюдности. Это–то как не понять в свете того опыта, как и опыта последующего, опыта нынешнего, будь то Нагорный Карабах либо Ирландия, расколотый Пенджаб или раздирающая себя Югославия. В причинах же не одна изворотливость, переимчивость, мимикрия зла. В корневищах — слабости Добра, проистекающие из того, что его и делает Добром: ведь оно всегда впереди — желанное, недосягаемое.

Великий наказ — не убий! Сверх тех табу, что пестовали в Гомочеловеческое.Сколь видит глаз, обращенный в прошлое, истребление себе подобных, изживаясь внутри своего племени и этноса, отступало и в отношении чужого. Медленно, нехотя. Рубеж — распятие, что предвосхищено Словом: не убий любого, всякого!

С тех пор люди — в замысле —сораспявшиеся.Но и зло, напялив ту же маску, устремилось заполучить любого, всякого. Расчет будто верен. Ежели удастся воспрепятствовать превращению людей в братьев, ежели сподручно заместить свободную человеческую равноположенность втесненным выравниванием, вытаптыванием различий, то на табло вспыхнет: «Убей любого, всякого! Это доступно… Это даже увлекательно… Только войди во вкус…»

Мы у края нашего столетия. Того, что сделало привычным долгожительство «развитых» и таким же привычным детей–скелетиков в глубинах Африки; — у края столетия тотального покушения на дочеловеческую и постчеловеческую Жизнь. Два прогресса в обгон: прогресс непредусмотренного Добра и прогресс невостребованности его, прогресс его спутника–тени — Зла. У этой схватки уже нет нейтральной территории, иссяк пространственный ресурс. И, сдается, на исходе запас Времени. Не в «Красной книге» человек. Но уже — в ЧЕРНОЙ!

На что же надеяться? Кощунственно сказать — на Холокост. Но что–то убеждает: да, на него. И на него. В том самом широком смысле, который вбирает в себя каждую из схваток человека с собою — и каждый акт «размытого» Сопротивления, оказываемого убийству союзом–диалогом жизни со смертью.

… Окончательным решениям все же не бывать. Никаким. Нигде. Никогда.

1991–1992