Выступление в Театре «Талия» (Гамбург) 30 января 1993 на международной акции антифашистов в день 60–летия прихода Гитлера к власти.

Я позволю себе задать Вам тот же вопрос, который обращаю и себе. Для чего, собственно, мы собрались? Для чего и ради чего? Не правда ли, странный вопрос?

Разве не достаточно полномочий памяти, возвращающей к тем 11 часам 30 января, отдаленного от нас уже более чем полувеком, к этому легитимному эпизоду в жизни одной конституционной страны, к тому событию в мировой истории, которое повергло в пучину страданий, смерти и попранного достоинства десятки миллионов человек? Разве одно прикосновение к названной дате не обязывает нас, оторвавшись от злобы дня, вернуться к ней же, к этой злобной злобе дня сегодняшнего, чтобы разглядеть в ней нечто, превышающее череду разъединенных кровопролитий, от истинного значения которых мы стыдливо увертываемся посредством эвфемизма «горячих точек»?

Все будто возвращается на круги своя. Власть тьмы, гимны и клики, топот ног, стоны падающих. И ближние совпадения, и дальние созвучия. Вздыбленный этнос. Войны родословных, сотрясающие Землю. Оружие точечного попадания в тех руках, что притязают на Вселенную.

Однако лишь незрячему дано не заметить, насколько изменился Мир. Не станем приговаривать — «к лучшему» или «к худшему». Нет ничего нарочитого и предосудительного ни в утверждении, что «худшее» и поныне однояйцовый близнец прогресса, ни в допущении, что именно то, что сегодня более всего мрачит взор, таит в себе самый существенный задаток перемен, выводящих нас не только за пределы досрочно окончившегося века, но и за рубежи по меньшей мере двух уже исполненных тысячелетий.

Как человек, у которого достает трезвости, чтобы измерить отпущенные ему сроки, я все же рискну поделиться с вами некоторыми соображениями, сжатый смысл которых может быть выражен словами: «Третьего тысячелетия не будет».

Не будет — в метафорическом и, тем самым, в доскональном смысле. Не в том даже беда, что Время с избытком заполнено Прошлым. Куда ни кинь, кругом оно — забытыми и отрешаемыми мыслями, ностальгией по утраченным возможностям, тенями досрочно и бесследно ушедших людей. Но ПРОШЛОЕ ли оно?.. «Эпохи», выйдя из повиновения, отказываются становиться в затылок друг другу. Прологи настаивают на входе в будущее такими, каковы они есть: необратимыми и непоправимыми. Не здесь ли источник последней земной схватки? Не окажутся ли люди погребенными под рассыпающейся храминой всеобщей поступательности?

А может, именно ей — и только ей — пришел конец? Конец истории, но не человеку.

Род ГОМО, наверное, сохранится, совершив непомерное усилие возврата в эволюцию. Жизнетворящее разнообразие малых человеческих миров придаст нестесненную связность большому Миру, заново космическому в земных границах. Идея же человечества, кумир ЕДИНСТВЕННОГО ЕДИНСТВА, который веками вдохновлял людей, требуя от них жертв без числа, этот кумир будет даже не сокрушен. Скорее, похоронен с почестями. Идея человечества станет вновь навещать наши сны, уступив (навсегда!) дневную явь аритмии повседневных существований, где человек только и способен быть сувереном самого себя.

Японимаю, это звучит декларативно. И, конечно же, не этими словами доступно остановить бритоголового осквернителя еврейских могил либо импровизированных лидеров, разжигающих страсти организованных скопищ зыком: «Вон иностранцев!», или тех владельцев множительных аппаратов, которые еще в 1990–м году внушали делегатам партийного ареопага в советской столице: «Нам нужен новый Гитлер, а не Горбачев». Встает вопрос — а допустимо ли вообще в этих, как и во множестве других случаев, полагаться на образумление Словом?

Мы подошли здесь к роковому пункту. Ибо за вычетом слов существует лишь сила. Сила, воплощенная в законе. И сила, превышающая закон. Тогда, в 1933–м году, достало ли бы одного лишь закона, чтобы воспрепятствовать нацистской диктатуре? А если нет, ежели его не хватило бы, даже если б его служители не были скованы бессилием классового эгоизма и геронтологическими страхами, то можно ли, оглядываясь назад, представить себе коалицию Фемиды и ревнителей будущего, притом (не забудем) радикально расходящихся в представлениях об этом будущем?..

Школьные малолетки провинциального города, я и мои сверстники ждали тогда со дня на день сводок о баррикадных битвах на немецкой земле. Сегодня, признаться, я немногим мудрее того четырнадцатилетнего мальчика с пионерским галстуком и значком международного слета в Галле, которым я особенно гордился, хотя и не был там. Я и сейчас не мыслю справедливости, в истоках которой не было бы самоотреченного подвига равенства. Я и сейчас воспринимаю свободу как радостную возможность облегчить участь того, кто рядом и совсем далеко. Но я и узнал немало, что наливает ноги свинцом, а на место прежних упований ставит не оборотней их, не мнимости скоропостижного прозрения, а мучительные и неуходящие «вопросительные крючки», как иронически именовал их Пушкин, впрочем, быть может, ощущая их близость к тем вервиям, на которых вешали людей.

В самом деле, разве в оплату за знание не входят гибели, и кто ведает их счет?

Я знаю теперь, что солдаты немецкого вермахта не только убивали, но и погибали, притом, что гибель уносила и в них разум и совесть. Я знаю, что антигитлеровская коалиция держав в существеннейших отношениях не совпадала с антифашистской войной простых людей и что долгу преданный рядовой Василий Теркин был потенциально опаснее Сталину, чем герой Московской битвы генерал–перебежчик Андрей Власов. Я знаю, что в единодушной Ялте гнездилась бацилла «холодной войны», а нюренбергская Немезида оставила неназванной ту скрытую в человеческих сердцах вину, которая, будучи неискупленной, — да и просто непонятой, — сегодня пьет кровь живых и выводит на авансцену мировой жизни жуткую фигуру СУВЕРЕННОГО УБИЙЦЫ ПОНЕВОЛЕ.

Кто отважится доказать, что фашизм века XX это всего лишь атавизм, и что в его человекоубийственных поползновениях не скрыта тайная тоска и отчаяние людей, склонных видеть вокруг себя анонимную опасность, притом направленную против них лично?

Но ведь в сущности это не так уж ново. Европейскими столетиями исторические часы отбивали сроки для всех. Укладывайтесь! Поспешайте!

XX век довел до края и исподволь взорвал эту ситуацию. На наших глазах исторические часы не то чтобы вовсе остановились, скорее — застряли на без пяти минут двенадцать. Уже несколько человеческих генераций вступили в жизнь под знаком стопорящегося времени. А тот непридуманный раскол Земли на два вожделеющих ее мира превратился — в свою очередь — в дуумвират замершего времени, который на техническом арго Лос–Аламоса и Арзамаса–16, вашингтонского Белого дома и московского Кремля стал именоваться «гарантированным взаимным уничтожением».

Сегодня со всех амвонов и кафедр слышится отходная «холодной войне». Не торопимся ли? Я не ставлю под сомнение договоры и джентельменские обеты. Даже кровожадным трудно переспорить ныне бюджет и экологию. Меня волнует другое. Справится ли психика человека, приученного к ОТОДВИНУТОЙ СМЕРТИ, к заиндевевшему времени, с внезапным переходом к «просто» жизни, изо всех пор которой так легко вынырнуть первозданным страстям и страхам, некогда разогнавшим людей по лону Земли, наделив их самосохранным различием языков и разрешительным убийством любого из «чужих»?

Каков же выход? Завести заново исторические часы? Или отказаться раз и навсегда от вселенских сроков? Либо что–то иное, соединяющее человеческое «вместе» и не менее, если не более человеческое, «врозь» способами, еще не освоенными, еще не имеющими даже имени собственного? Одно ясно: откладывать нельзя — если не ответ, то вопрос. Он то стучится в каждую дверь… В начале 1990–х мы приоткрыли щелку ему, если позволительно называть щелкою последствия разрушений и перестановок, которые изменили облик Восточной Европы и российской Евразии, поставив при этом Мир перед отчасти скрытой, отчасти еще не вполне осознанной опасностью захлопнуться в однополюсности «гарантированного уничтожения».

Кто усомнится ныне, что Джордж Оруэлл в своем романе–притче лишь слегка ошибся в датах? Да разве он ушел начисто, этот Мир Новояза, разгороженный по клеткам надзираемого одиночества и намертво связанный в сценарии планетарного столкновения, двухполюсность которого не больше, чем тщательно вымеренная симуляция. Это — Вчера, которое еще в силах заглотнуть Завтра. Был ли автор «1984» безнадежным пессимистом? На этот вопрос я затруднился бы ответить однозначно, тем более, что дистанция, отделяющая меня от этого человека, велика, но не безмерна. Он старший, я младший представитель поколения, которое своими жертвами шагнуло разом в бессмертие и в бессилие. В сердце Оруэлла жила любовь к Испании, из его сознания не уходил ее благородный и печальный урокстраны–жертвы фашизма.И, увы, такжежертвы антифашизма.

Я не хочу вэтом, пожалуй, самом трудном пункте допустить хотя бы малейший привкус двусмыслия. Если вдуматься, не давая себе снисхождения, то неотвратимо приходишь к выводу: у самых воинственных станов была не только понятная общность людей, видящих друг друга в прорезь прицела. Их также соединяла, — соединяла ненавистью — общая человеческая беда. В 1930–е это было прежде всего социальное отчаяние, охватившее миллионы людей, которых кризис лишил не только достатка, но и жизненной ниши. Человек оказался без защиты — не только внешней, но и внутренней. Быть может, даже более всего без внутренней. Фашизм предложил выход: вернуть человеку «Я», отнятое у одиночки, радикальным упразднением «Я» как суверенного основания человеческой жизни.

Плагиат очевиден. Еще эллинский полис (по острому наблюдению Якова Голосовкера) терял силу, гармонизирующую личность и множественность, склоняясь к господству голого «числа». Не множественность, вслушивающаяся в разноголосие мыслей и сердечных помыслов, а множество, легко сколачиваемое в легионы, способные придать пространственность абсолюту равенства.

А что абсолютнее в равенстве, чем отнятие жизни у другого?!

Мир XX века оснастил эту коллизию организацией и техникой поголовного убийства. Гитлеровский Endlosung был бы неосуществим без присовокупления циклона «Б» к генотипу эсэсовца, но никакие розыски самоновейших причин и следствий не могут разъяснить нам, почему банальным фюрерам–одиночкам удается подвинуть целые народы к краю коллективного самоубийства.

Горько признать: не сам по себе фашизм взял верх, а антифашизм потерпел поражение. Славные умы, разъединенные оттенками ищущей мысли, художнический гений, вплотную прикоснувшийся к магме и шлакам человекотрясения, не сумели вовремя придти на выручку к обезличиваемой человеческой множественности… Антифашисты 1930–х еще не научились говорить на равных с обманутым, одурманенным человеком. Они и сами дали себя обмануть Сталину, и было бы тревожным упрощением не видеть в заблудившихся словах преддверие Аушвица и Катыни, руины Ковентри и Минска, испепеленное варшавское гетто…

Сегодня мы склоняем голову перед всеми павшими. Мы зачисляем в свою родословную духовные опыты всех. Мы делаем это не из снисходительной терпимости, которая сама по себе не плоха, но по меньшей мере недостаточна, а из чувства ответственного наследия, взыскательного и независимого.

Мы не отрекаемся от страстного гласа нашей молодости:«Фашизм не пройдет!». Мы лишь добавляем к нему: фашизм не пройдет внутри каждого из нас.

Декларация участников международной акции антифашистов Написана М. Я. Гефтером в Гамбурге 30 января 1993 и принята участниками международной акции антифашистов.

Мы, собравшиеся 30 января в гамбургском театре «ТАЛИЯ», говорим на разных языках Земли. Мы принадлежим к разным поколениям. Не одинаковы наши взгляды. Среди нас есть верующие и атеисты.

Объединила же нас всех общая память и общая забота.

Человек забывчив и отходчив, это нередко спасает его от призраков содеянного им же. Но бывают исключения. Есть великие запреты на забывание.

Немцы воспретили себе освободиться забвением от того рокового рубежа, когда, отдав себя во власть Гитлера, они вступили в самую мрачную пору своего национального бытия. Трагедия одного народа взломала европейские границы. Кровавый след ее протянулся и на Восток, и на Запад.

Мир живых разделился на палачей и жертв, грозя каждому человеку растоптать его естество. Геноцид обреченных влек жителей Земли к тотальному самоубийству.

Незабываемо: у убийц были союзники и пособники — из корысти, из трусости, из равнодушия и неведения.

Незабываемо: сломлены были не все. Противостояние одиночек выросло в Сопротивление — древо со многими корнями. Когда Немезида антигитлеровской коалиции еще не настигла фашизм в его логовище, обугленное варшавское гетто уже вынесло смертный приговор народоубийцам.

Страшное испытание помогло человеку заново узнать себя. Но не станем обольщаться: этому опыту не суждено было защитить людей от новых бед. Ядерный гриб явился символом и торжества разума, и его бессилия. «Холодная война», обогащая одних, разоряла всех. Она подняла новую генерацию честолюбцев к вершинам власти. Она продлила сроки многим тоталитарным режимам. Великое завоевание XX века — крушение колониализма - в условиях «холодной войны» не смогло получить достойного воплощения в регулярной жизни освободившихся народов.

К терминам, обозначающим смертельную опасность человеку, прибавилась экология. Природа межчеловеческих связей и отношений, культура, слово человеческое — оказались также в зоне нарастающего бедствия.

Казалось, вот–вот сбудутся пессимистические прогнозы.

Но человек Земли не сдается.

Мы — свидетели и участники нового Сопротивления, смысл которого еще в зачатке. Каждая из проблем — первостепенная и каждая — открытый вопрос.

Мировое экономическое, информационное пространство, стягивая все континенты в один узел, рождает ответную реакцию отторжения.

Суверенность, самобытность, независимость — знамения времени. До неразличимости сблизились глубинные потребности народов и зов предков. Прообраз демократической планетарной альтернативы оказался отягощенным предрассудками, сплошь и рядом носящими эгоистический и агрессивный характер. Войны родословных сотрясают самые разные уголки Земли. Распад Советского Союза изменил политическую карту Мира.

Эпицентром новых потрясений стали Центральная и Восточная Европа, страны Центральной Азии. Уязвимы надежды на мирное изживание апартеида в Южной Африке. Спазмы напряженности не оставляют Ближний Восток.

Под угрозой права человека на жизнь, на кров, хлеб насущный. Сильнее всего страдают дети, женщины и старики. Хаос миграций наталкивается на стеснения, которые, не дотягиваясь до существа проблемы, лишь поощряют националистический и расистский изоляционизм. Ксенофобия вновь набирает силу. Позор погромов заставил вспомнить ХОЛОКОСТ.

Пришел час ВЫБОРА. Традиционные акции протеста и солидарности уже недостаточны. Их надо дополнить деятельностью, направленной на анализ проблем, на поиски альтернативных решений, на сотрудничество умов и движений. Не пренебрегая ни одной из полезных локальных инициатив, самое время сделать важный шаг в сторону создания неформального альянса поборников социальной справедливости и защиты человеческого достоинства на всем земном шаре.

Сомнения и расхождения во мнениях — не помеха нашему единству, поскольку различия не только будят мысль, но и сами являются предвестниками Мира, свободного от любой монополии на источники жизни и творчества. Сектантская нетерпимость — один из тех атавизмов, с которыми следует поскорее расстаться, как бы это не было больно отдельным людям.

Тяжкий урок давнего и близкого прошлого: реакционеры в XX веке научились опережать, захватывая насущное проблемное поле. Задача — воспрепятствовать этому, чтобы очистить Землю от фашистского человеконенавистничества. Для этого живые должны протянуть руки ЖИВЫМ МЕРТВЫМ.

Наследство неделимо! Мы обязаны удержать его, передав тем, кто родился сегодня и кому предстоит обустроить Мир человеческих МИРОВ: миров–народов, миров–личностей.

Мы расстаемся еще более близкими, чем были до этой встречи.