Вероятно, чтобы ответить, даже с риском ошибиться, надо прежде решить: какой она быть не должна. Прежде всего — о неисключенных бедах, о тупиках, в которых можно надолго застрять, и даже о катастрофе, о которой нельзя не думать — ради того, чтобы её предотвратить.

Не от нуля мы идем. Не от нуля, но с Начала. За спиною — исторически необратимые превращения старой, традиционной России и непомерная цена, уплаченная за них. Цена, которую доступно выразить данными статистики, но прежде всего заключенная в человеческих потерях, в досрочных обрывах жизней, в опустошенности душ. Не следует строить иллюзий, что счет этому закончен в 1953 году. В иных формах он длится и позже, достигая дня сегодняшнего.

Текущие дела заслоняют от нас более дальнюю перспективу. Можно оправдать это насущными нуждами, потребностью действовать, не дожидаясь того, чтобы созрели в полном объеме благоприятные условия. Да, далеко не идеал — запрягать телегу впереди лошади. Но часто или даже чаще всего так делалась история. Однако сегодня мы ощущаем с нарастающей резкостью: дальше так нельзя. Метод проб и ошибок вряд ли подходит людям, завершающим свой XX век: столетие, которое придвинуло Мир к краю бездны. Человечество пока спасалось. Оно отстояло себя от бешеного натиска фашизма, от новой — термоядерной схватки, от угрозы коллективного самоубийства. Но нельзя не видеть, что призраки былого не покидают Землю. Поистине они многонациональны. Россия, разумеется, не исключение. Можно сказать, что она подтверждает правило с избытком. Наши домашние призраки, правда, переучиваются, меняют лексикон, хотя не отказываются и от позавчерашней словесности, от ложных посулов и истовых изобличений повсюдных врагов, изменников, «агентов влияния» и т. д. и т. п. Тоталитаризм чересчур глубоко въелся в мнения и нравы, чтобы освободиться от него единым махом, очиститься сполна прилюдным покаянием.

Опасность — и немалая состоит в том, чтолюди с законченной биографиейноровят ныне прикарманить проблемы, обращенные в Завтра. Они–де, поборники единства России, они же — защитники труженика, больно задетого прологом экономической реформы, а вдобавок — радетели сильной российской державы, с которой нельзя не считаться в любых мировых делах. Спросят: а что, собственно, здесь плохого? Разве не к этому призван стремиться всякий политический деятель, ощущающий ответственность перед соотечественниками и потомками?

В этот вопрос следует внести предельную ясность. Названные проблемы не кем–то выдуманы. Они жизненны. Но решать их можно по–разному. И в этих–то различиях — суть. Я не стану сейчас рассуждать о демагогах, силящихся возвыситься посредством высоких слов, приобретающих в их устах черты шаманского заклинания. Я обращаюсь к тем, кто искренне заблуждается, кто движим воспоминаниями жертвенной молодости, кто всей своей жизнью кровно связан с Россией и не собирается искать благополучия бегством от нее.

Им я говорю, опираясь на наследие русской мысли, на испытание судьбою, которые не минули и меня, как и моих сверстников, и тех, кто старше, и тех, кто моложе.

С полным убеждением говорю им: как ни важно единство России, оно — не самоцель, а условие возвращения человеку достоинства: права и возможностей самостоятельно и нестесненно распоряжаться своей судьбой. Стоит ли напоминать, что между великодержавным единством, покоящемся на силе и выравнивании, на вытаптывании различий, составляющих человеческую жизнедеятельность, между этим единством «сверху–вниз» и добровольным сожительством народов и людей — не просто несовпадение в употребляемых словах, а пропасть, через которую не перекинешь мостки.

Сегодня речь о том, как соединить ВРОЗЬ с жизнью ВМЕСТЕ. Трудности и в монопольной экономике, еще только слегка потревоженной реформой, и в идеологизме, который многими десятилетиями препятствовал и еще препятствует самобытным проявлениям человеческого ума и чувства. Да, нас тревожит стихийная дезинтеграция, стремление республик и территорий все выше поднять планку суверенности. Мы не собираемся капитулировать перед крайностями регионализма. Но одно незыблемо: НИКАКОГО ПРИНУЖДЕНИЯ! Нелепо и опасно пытаться задним ходом вернуться к прежнему гиперцентрализму, деля Россию, как предлагают некоторые, на равномерные губернии, отличающиеся друг от друга лишь названием. На это, само собой, не согласятся нерусские субъекты Федерации. Но это также не отвечает действительным интересам великороссов, которые, будучи связанными такой величайшей скрепой, как речь, язык, — отнюдь не представляют из себя однородной безликой массы. Дальний Восток, Сибирь, Урал, «Большая Волга», Предкавказье и русский Север, как и центр России, — это пространственные громады, которые иначе не назовешь, как странами. Да и не в размерах только дело, но и в отличиях, которые носят цивилизационный характер. Есть различия в нравах, в нормах общежития, отличия в рабочей ухватке и в навыках землепашца, — различия, проникающие и в будни, и в праздники, приходящие к человеку на выручку в трудную минуту. Сказывают: сибиряк одной спичкой зажжет костер, тогда как «пришелец» употребит для того же канистру с бензином, поджигая ненароком тайгу.

Нет, отличия эти не выскоблишь ножом, не сотрешь канцелярской резинкой. Они постоят за себя! И наше ли дело множить раздоры неуемной дидактикой единства? Тут не об уступках речь. И не только о терпении. Тут о много большем толк: о непочатых источниках развития, материального и духовного обогащения. О новом интегратизме, растущем из полнокровия стран: РОССИЙСКИХ СТРАН В ПРЕДЕЛАХ НОВОЙ РОССИИ. Трудно перекроить свое сознание, обратив его к признанию этой перспективы и к содействию ей. Трудно, но необходимо. Выбор ясен: либо скатимся по наклонной плоскости, и если бы только в болото полумер, столь характерных для годов 1985–1991, но ведь Югославия перед глазами, да и собственных «горячих точек», нынешних и потенциальных, не сосчитать…

Апрель 1993

…Россия не только размазала русских по лику своему (что и затруднило, и усугубило их существование), но она наделила их какой–то исподволь облучающей и все время бьющейся в собственном прояснении пограничностью, маргинальностью. Маргинальность вовсе не воспринимается как благо. Есть в ней дополнительная нагрузка, какой–то избыточный вес, тяжесть которого трудно переносима человеком.

…Общепризнано: ассимиляция — это одно, окультурация — иное, лучшее. Евреи не асиммилировались, они вошли в русскую культуру, оставаясь собой. Они отчетливо выявляют для меня важнейший компонент — собственную маргинальность, при этом как бы разделяя тяжесть несения ноши, оттягивая на себя пагубы усталости культуры от давления маргинальности российской. Благо? Быть может, но и своего рода вызов. Разделенная ноша не напоминает ли о ее тяжести–непосильности?

Маргинальность по–особому питает собой культуру; в культуре же — свой мартиролог, вероятно, связанный и с этим. От маргинала Пушкина до маргиналов Булгакова и Мандельштама…

Еврейский компонент в русской культуре? Что тревожит более — его подчеркнутость или органичная маргинальность, которой еврейский компонент близок маргинальности российской? Не завязывается ли тут какой–то странный узел…

В иных пределах еврей космополитичен на правах с другими народами. Космополитизм живущих в других странах людей не слишком затрудняет их собственную национальную жизнь. Она, жизнь эта, движется в своем русле, а космополитизм существует и входит на равных в интерьер духа, не стесняя его. Здесь же, в России, он совершает вызов, потому как зовет к тому, что заложено в самом существовании России и что ей в значительной мере обременительно, дается нелегко.

Обременительная ноша, нагрузка маргинальности усиливается отношением к страданию. Жизнь русская наполнена страданием, а русская культура в огромном диапазоне и с невиданной силой страдание это выявила, проговорила, научила выражению и способности быть отрефлексированным… А страдание — располагая одних, других как бы провоцирует на жестокость. Страдание кажется глупым. Тут возникает поле напряженности внутри русскоязычной культуры. А еврейский компонент — как катализатор, ускоритель, провокатор…

Русский еврейский вопрос — еврейский русский. А для меня? Лично? Сейчас понимаю: в русской культуре дороже мне те элементы, которые, будучи совершенно русскими, вместе с тем возвращают меня к древнееврейским пророкам или же к английскому актеру театра «Глобус». Они мне ближе…

Это существенно для меня, это очень личное.

Пройденное в жизни, потери, обретения являют какой–то особый смысл… Во всяком случае я свое никому не навязываю в виде позиции и не требую ни от кого следования моему примеру, но я настаиваю лишь на одном: что сам иду этим путем в качестве человека, для которого в равной мере существенен и страдателен и русский, и еврейский вопрос. Вероятно, это не завершится никогда, жить этому столько, скольку суждено быть мне…