I

Август 1987.

В нашем доме случилось ЧП.

ЧП — судьба крымских татар. Беда давняя и общая. Кто не причастен к ней? Только бездушный скажет: не я. Только отравленный шовинистическим ядом изречет: поделом им…

Их ЧП — и мое.

Мое — в буквальном смысле.

Я родился и вырос в Крыму, тогда многонациональной автономной республике. Дружил с татарскими детьми, изучал в школе крымско–татарский язык (кто–то, кажется, сомневается ныне в его существовании). С Крымом связаны и счастливые годы моей юности, и самые тяжкие переживания. Моя мать и брат были уничтожены в первые дни немецкой оккупации Симферополя.

Сказанное дает мне нравственное право настаивать на соучастии в решении вопроса.

К тому же я историк, люди моей профессии — посредники между живыми и мертвыми, погибшими до срока. Историкам известно, как «случайное» и производное в общественной жизни обретает страшную силу необратимости, жаждущую все новых жертв. Так было и раньше, но ХХ–й век превзошел в этом — быть может, более всего этом — предшествующие столетия. И потому также я призываю правительство к прекращению репрессий в отношении представителей крымских татар и к возобновлению переговоров с ними на открытой и равноправной основе…

Октябрь 1987.

[Отрывки из дневников времени первого инфаркта. Как писал после преодоления сердечной катастрофы сам Гефтер: «… я понял, что выжить и возвратиться в строй далеко не одно и то же. Врачи исчерпали ресурс умения и доброты, когда на помощь пришел томик Толстого. В душной палате я глотал горный воздух. Хаджи–Мурат раздвинул стены. Живые мертвые еще раз вернули меня в МИР…»

20.Х. 1987.

…От «Казаков» перехожу — скачком — к «Хаджи–Мурату», последнему слову и истинному завещанию Толстого. Восемь лет, десять редакций! «Хаджи–Муратом» Тостой расправился с Николаем Павловичем и всей николаевщиной в характерах и душах: с этим принуждением человека быть одним и тем же, НЕ СМЕТЬ МЕНЯТЬСЯ.

26.Х.

…«Хаджи–Мурат» зовет. Зверь–человек среди не–людей. То есть не вполне так. В последнем своем творении (в великом «кавказском» ряду русского слова и мысли) ни единой капли романтизма. Толстой не на стороне горцев как таковых. Они близки ему своей страшной, почти не задетой цивилизацией, гармонией природы и человека, неотделимого от гор, — живых действующих лиц. В «Казаках», в сущности, нет горцев, они — враги и жертвы. Они интересны ему лишь как неотъемлемость захватившего его казачьего строя жизни. Тут — иначе: горцы в центре. Все отражено светом их жизни, неизменяемой так же, как обманчивая близость и красота снежных вершин. Шамиль — зверь, и Хаджи–Мурат, геройский и простодушный и вместе с тем умный и тонкий, — тоже зверь. Но их зверство оправдано. Не оправдано же все, что идет от николаевской России: сам владыка и холопы его «сверху донизу». Единственный просвет (и как это важно для Толстого!) — Авдеев, вырванный из своей естественной деревенской среды. Все остальное — ложь в широчайшем спектре от беспомощной доброты до исполнительского рвения убийц. Ложь, которой живет (сотворяя ее) Николай и которая поглощает, раньше или позже, все иное в людях, которые на поверку нелюди, «живорезы», как говорит кровная (смыслом и духом) Авдееву Марья Дмитриевна, сожительница добродушного пьяницы майора. Жесткая, жестокая, страшная, великая поэма — вызов «Кавказскому пленнику».

Одно место не могу не выписать. Это набег на аул Садо — типический по отсутствию здравой мысли и крупицы человечности. Толстой «передает» реакцию сокрушенных горцев:«О ненависти к русским никто не говорил. Чувство, которое испытывали все чеченцы от мала до велика, было сильнее ненависти. Это была не ненависть, а непризнание этих русских собак людьми и такое отвращение, гадливость и недоумение перед нелепой жестокостью этих существ, что желание истребления их, как желание истребления крыс, ядовитых пауков и волков, было таким же естественным чувством, как чувство самосохранения».

Не только умом, но и больным сердцем я почувствовал эти строки адресованными мне, ждущими от меня непременного ответа. Вспомнил давнишний (44–го г.) разговор с С. П. Т–вым, его уверенные слова: горцы были главной помехой главному делу — спасению христианских народов, вообще Закавказья, от чужестранного геноцида. Тогда меня это не то чтобы убедило, но заставило сильно колебнуться в сторону от инстинкта и привычного чувства. Не буду вспоминать дальнейшее. Я не настолько туп, чтобы считать себя «исправившимся». Напротив. Все сильнее вопрос (внутри): кто же я, кто — в конце жизни? Кто я — по отношению к России и русскому, к единственному, что знаю душой, глазами, телом, всем существом своим?

Кто же я?

Вопрос точит, не уходит, возвращаясь к ночи, — кто же я в конце концов? Русский космополит? Аутсайдер на собственный лад? А сыны? Понимают ли они меня? Мою трагедию самоискания, самонахождения, самоутраты?

28.X.

…Только что кончил «Хаджи–Мурата» — с неожиданно сильным чувством прикосновения к какой–то особой правде, которая не принадлежит никому в отдельности, никому вообще, а всем людям незаметно для них самих. Это правда жизни, концом которой является смерть. Разная и, несмотря на все ее различия, сближающая людей больше, чем все остальное на свете, соединяющая их поступки, успехи, подвиги и подлости, идеальное и скверное, собирающая в одно — жизнь. Эту тайну Толстой открывал с первых своих шагов и, открывши, не уставал открывать снова и снова. И десять редакций «Хаджи–Мурата» не от старости, а от этой неотвязности, неукротимой жажды и силы открывания, которой был он сам как человек, иначе утративший бы смысл собственного существования.

А как жить, доживать, узнавши, прикоснувшись к этому, мне? Как написать хоть что–то, проникнутое в отборе, в думании, в связях фрагментов этим толстовским чувством, которое теперь и мое, которое отныне и я?..

Апрель 1988.

…Сегодня мы не можем отвернуться от заговорившего вслух этноса.

Агония сталинизма — это ведь и треснувшая твердь, в разломы которой вырывается магма, несущая шлаки и грязь. Частные конфликты, вековые распри, территориальные споры трудно, едва ли возможно решить полумерами. На очереди дня — конституционная реформа, а на подступах к ней — открытый референдум, где страдание и даже заблуждение должны получить право голоса, где единственный и категорический запрет: не сметь насильничать, не сметь звать к насилию. И кровь Сумгаита, и выдержка Степанакерта и Еревана — аргументы: один в пользу запрета, другой — в пользу законной и нелимитированной открытости…

Ноябрь 1988.

…Выборочная память и выборочная правда набирают ныне силу и исподволь совращают души. А совращенные души — хрупкая защита от самого страшного — от ненависти и взращенной ею крови.

Какая злоба дня сегодня злее, чем беда, пришедшая в Закавказье, а оттуда к нам, стучащаяся в каждую дверь? Кто вне этой беды? Она поистине всеобща. И эта всеобщность ее была бы на пользу, была бы как раз во спасение, если бы, втянутые в беду, мы руководствовались сознанием и знанием. Одно без другого — пустышка. Сознание требует: факты на стол! А где они?

Конечно, нужно время, чтобы узреть корни. И время и слова. И на это нужно согласие тех, кто ведает печатным станком. И много больше надо, то самое, чеховское: выдавливание из себя раба. И не только раба уже заклейменных нравов и установлений, но и раба слов, доставшихся в наследство. Другой раз подумаешь: а вроде и винить некого. Виновных как будто нет — среди близких, среди похожих. Виновных будто нет, а вина — вот она. Изначально громадная и все растущая. Она, правда, не одинаковая, не на один ранжир. Но если живешь в Москве, если тебя отдаляют от хроники несчастий Кавказский хребет и еще многие сотни километров, то можешь ли чувствовать себя вне вины? Я отклоняю это преимущество. Я, проживший молодые годы при Сталине и под Сталиным, и еще не утративший памяти о том, что среди поднимавших в знак согласия рук была и моя, — я отказываюсь от духовного комфорта непричастности. Сегодня я в виновных.

…Вчера как не сказать было: мы живем после Чернобыля. Вначале ужаснулись, затем свыклись. Ведь живем — кто жив. По прежним правилам человеческого существования — так. Но правильны ли ныне ТЕ правила? Или другие вступают на место тех и согласно этим, другим — живем, но после, стало быть, не можем жить, как д о. То есть практически способны, но сама эта способность «радиоактивна», травит и мертвит. Сегодня в этот же ряд встал Сумгаит. После того, что произошло там, нигде невозможно жить, как — до.

Беды непохожие, а природа их едина. И сказать, что не имеет она отношения к истине, к узнаванию того, что мы в своем доме суть, означало бы уродовать еще до рождения разум тех, кто будет после нас…

…Сумгаит, Нагорный Карабах — на любых картах. А Баку и Ереван и без них известны. Так только ли там действующие лица драмы? Только ли там виновники и прежде всего те — самые опасные — преступники, прямо ответственные за охрану жизни граждан: если даже своими руками не убивали, не насильничали, а «только» режиссировали, умышленно попустительствовали?

Так только они, ненаказанные, непокаявшиеся, заметающие следы, — в виновниках? Нет, там в Азербайджане и Армении, «задействованы» мы все. Современники и порыва народа к суверенности, и «суверенной» резни в ответ.

Когда люди, потерявшие над собой контроль, идут убивать себе подобных, естественно, — разбою должно противопоставить силу. Тут не может быть двух мнений. Но в воздухе висит вопрос: чего не было сделано за год без малого, чтобы не пришла действительная нужда в танках и бронетранспортерах?

…Закавказская трагедия — кровавая рвота сталинщиною. Правда, кто, не сойдя с ума, станет утверждать, что иначе, по–другому нам не освободиться от сталинской унификации, сталинского и постсталинского дирижирования всеми жизнями и опеки над всеми существованиями?! Можно бы освободиться и иначе. Мирно и совместно. Но то, что случилось, не вернешь. Это — рубеж. А что за ним?

Первое, что приходит в голову, — нужна передышка: перемирие, предшествующее миру. Согласие сесть за один стол, согласие начать неформальный диалог без предварительных условий. Не числом, а умением! Умением начать жить занов о…

…XXI век уже бросает вызов. Европа отвечает на него 1992–м годом — завершающей фазой интеграции. Есть иные ответы, среди них — великая Делийская декларация о ненасильственном мире, под которой стоит подпись главы Советского Союза. Исполним же ее дома! Прежде всего — у себя дома!

Не время ли от поисков сепаратных решений перейти к проектированию целого? К новому статусу обобществления, при котором оно не только не будет тождественным огосударствлению, но, напротив, сделает доступным и необходимым (и тем и другим!) государство в строгих границах договорно установленных материальных прерогатив его, как и политических прав и обязанностей. Об организованной многоступенчатости и разнообразии субъектов хозяйствования, распоряжающихся результатами коллективного, семейного и единоличного труда — экономических суверенов, состязающихся между собой и обучающихся тем самым и региональному, и общесоюзному (!) счету. О едином фонде развития, освобожденном от бюрократического монстра. О реанимированной культурно–национальной автономии, о «горизонтальных» и «вертикальных» общинных связях. И еще о многом другом — близком и смежном. И такая ли химера наш «общий рынок»!!

Память о жертвах зовет к мысли, добывающей истину. И потому то, что ныне, — это еще и испытание интеллигенции, испытание на разрыв. Среди виновных она по меньшей мере не последняя. Среди «бродящих в темноте» — первая. Сегодня кровью сказано: чтобы убедить хотя бы одного несогласного, надо убедить себя в том, что каждый несогласный не только твой спутник в жизни, но и условие того, чтобы она стала и осталась жизнью.

21 августа 1991, Вильнюс.

«Маленькая страна, великая нация»

То, что в эти дни путча свалилось на нашу голову, еще не закончилось, грозя неисчислимыми бедами и отступая перед сопротивлением неубоявшихся, — принадлежит к пороговым событиям.

Как назвать происходящее? Разные слова из самых гневных и презрительных приходят на ум. Не точнее ли всего — заговор опоздавших? Эти персонажи опоздали не только в ближнем смысле, решившись на захват власти и применение силы за день до подписания договора о радикальном пересоздании Союза. Они опоздали вообще: и по отношению к отдельному человеку, который перестал быть послушным нулем и уже никогда не станет им, и по отношению к Миру, перешагнувшему через обесчеловечивающую конфронтацию взаимного страха. Заговорщики не люди, а ночные призраки. Однако света недостаточно, чтобы они исчезли — раз и навсегда.

Нельзя не признать: их шансом было крайнее расстройство жизни, нерешаемые проблемы, ожившие предрассудки. А также слабости демократов, среди которых и их пересосредоточенность на взаимных отношениях, и их неготовность к широкому, продуманному и надежно защищенному компромиссу. К счастью, призраки, покусившиеся на распорядительство всеми судьбами, не сумели воспользоваться своими «преимуществами». Они обанкротились и в качестве демагогов.

Надеюсь, уверен: страшный урок подвигнет всех нас к близости. Сегодня день нового родства — народов и людей.

Я пишу эти строки в Литве, к которой вполне применимы слова, сказанные некогда о Голландии: «маленькая страна, великая нация». Ее опыт и уроки, принятые и умноженные Россией, пошли на пользу всем.

Ноябрь 1991 г.

[Ответ на вопрос корреспондента «Демократической России»: «Как Вы относитесь к только что объявленному чрезвычайному положению в Чечено–Ингушетии?»

— Я решительно против.

И не потому, что считаю исключенным применение силы к насильникам. Но именно к ним, и в защиту беззащитных людей.

Я против меры, главный мотив которой — единая и неделимая, в версиях ли дома Романовых или «Белого дома». Я против показательных экзекуций в назидание тем, кто преступает отмеренный в Москве предел суверенности. Я против диких идей превращения России в геометрическое пространство, разделенное на клеточки равномерных губернаторств.

Я — за согласие, как бы мучительно оно ни давалось. Недавно один из ближайших сотрудников Б. Н. Ельцина не без презрительной ухмылки отверг с телеэкрана «принуждение России к миротворчеству». А почему, собственно? Разве не к этому обязывает все без изъятий наше историческое наследие? Разве не к этому зовет Россию Мир, который ныне в поисках способов примирить непримиримое — связанность всеобщих человеческих судеб с богатством жизнетворящих различий?!

Я призываю президента России к мужеству своевременного отступления. Иногда оно больше, чем что–либо, высекает в людях искру надежды, и как раз в тот момент, когда, казалось бы, для надежды уже нет места.

25.XI.1991.

Люди, остановим безумие!

Не сегодня, так завтра может начаться война между Азербайджаном и Арменией. Не исключено, что я отстал от событий и она уже идет. Именно война — во всем жутком объеме этого–понятия.

Кажется бессмысленным выяснять вину и называть виновных. А почему? Разве уже все потеряно? Разве знание роковых просчетов вчерашнего дня не способно помочь обузданию вырвавшегося на свободу убийства?

Согласен: не время ворошить причины вековой давности. И если еще не вовсе утрачена способность разговаривать языком дипломатии, то тем, на кого возложена посредническая миссия, не миновать табу на симпатию к одним, на гнев в адрес других. Но я спрашиваю: не поощряем ли мы мнимым нейтралитетом безумцев, коих ведет в пропасть голос крови?

Мы — безучастные участники. В Москве, в России. Мы, уже слегка научившиеся действовать в политических передрягах, ведающие не только из преданий и закордонного опыта, чего можно добиться забастовкой, сотнями тысяч, выходящими на улицы, диалогом с танками, в которых не роботы, а люди. Что же, весь этот свежий опыт не работает перед лицом войны народов? Или его надо дополнить, не мешкая, иными средствами увещевания и острастки?

Если уж притязать на правопреемство империи и Союза, то начать надо не только с долгов в долларах и марках, а и с долгов, измеряемых погубленными жизнями в Доме, где еще недавно все мы были прописаны. Но вот вопрос: как взыскать этот долг с самих себя? После ухода из жизни Андрея Дмитриевича Сахарова одинокие усилия — лишь симптом общей нашей беспомощности и разлада в людях, который не преодолеть, пока карьеры перевешивают судьбы.

От Сумгаита 1988–го года — цепочка к Тбилиси и Баку. И в кровоточащие очаги бьет рикошетом прошлогодний вильнюсский январь. Разные события, что и говорить. Разные зачином, но схожие финалом. Колебания верховной власти вдохновляли насильников и обессиливали поборников демократической независимости. Необратимость развала и крови нарастала от события к событию, а у расследований был неизменный обрыв — на пороге Кремля.

Историку виднее, что нравственность худо уживается с политикой. Некогда сказанное Гракхом Бабефом — «макиавеллизм правого дела» — не потеряло, увы, резона. Подходят ли под это определение усилия М. С. Горбачева во что бы то ни стало сохранить Союз? Может, и подошли б, если бы то, что делалось Президентом при всеобщем нашем потворстве, не достигало прямо противоположного эффекта. И, чтобы не остаться голословным, назову еще одну акцию в этом ряду: недавний фактический отказ от защиты населения Шаумяновского района Азербайджана. Эпизод? Но во имя чего? Ради подписи Азербайджана под ново–огаревскими соглашениями? Конечно же, не малость эта подпись. Совсем не малость. Но ежели сейчас возьмет верх в Баку партия войны, то разве не будет это само по себе равнозначным отказу от места в общей тележке, если только эта тележка действительно в пути, ведущем в «цивилизацию».

Каждый час сегодня дорог. Первое, что, естественно, приходит в голову: к ослушникам мирного согласия незамедлительно применить экономические санкции. Не следует стыдиться признания в собственном бессилии и обратиться за помощью к Организации Объединенных Наций. Голубым каскам — место на границах Армении, Нагорного Карабаха и Азербайджана!

Что же касается людей, взявших на себя бремя лидерства, их следует лишить «права» на оправдание дезинформацией. Ибо в этом случае незнание не лучше прямого разбоя.

Мы запутались. И не в трех соснах. Тут целый бор, и сросшиеся кроны едва пропускают свет. Потребовались годы, чтобы «общечеловеческие ценности», наконец, признаны были и у нас высшим непреложным критерием. Но ведь и угроза остаться суесловными растет изо дня в день. Диктатура класса числится уже в раритетах, а суверенный беспредел — с ним как? Все та же мысль точит: упущенное время — множимые жертвы. Не журавль ли в небе политический союз государств? Пока найдена будет форма, устраивающая всех или по крайней мере большинство, безотлагательно нужны временные соглашения, направленные на реальную защиту жизни и достоинства человека, как и обязательства, предусматривающие и кару за их нарушение. И можно ли откладывать создание межгосударственных сил быстрого реагирования?

Насильник должен знать — он не уйдет от ответа!

P. S. Прошли еще сутки. Опасность войны не убыла несмотря на назначенную встречу президентов. Не Воландом ли замышлен сценарий: накануне переговоров — упразднение карабахской автономии? Впрочем, у дьявола, как помнится, были и вполне земные имена, да не нов и прием — задним числом увековечивать свершившиеся факты. Но ныне кого звать — освежите память? Природа беспомощности — всеобщий камень преткновения. Обойти его не удастся никому. Так что же — еще и еще окровавиться совместно, чтобы, наконец, запнулось безумие? Если бы только не мертвые дети и старики…

20.IX. 1991.

Ушла в небытие последняя империя, притом не похожая ни на одну из бывших. Ее наследие — открытый вопрос. Прежде всего — об условиях и смысле co–жития. Я употребляю это слово потому, что речь идет о чем–то большем, чем простое сосуществование смежных стран и народов. Впереди — выбор, затрагивающий не только тех, кого история некогда свела вместе. Наш выбор планетарен по сути. Столетия прошли под знаком великой идеи — человечества: единого в своей единственности. Во имя воплощения ее принесены неисчислимые жертвы. Искомый проект оказался иллюзорным, но и неосуществимость его обогатила материальный и духовный опыт людей. Годы размышлений убедили меня в том, что впереди — либо гибель от взаимной несовместимости, либо переход к другой жизни, смыслом и содержанием которой будет создание различий.

Не просто ТЕРПИМОСТЬ К НЕСОВПАДЕНИЯМ, а особого рода деятельность, требующая принципиально новых установок, формирующая новые свойства человека и новую среду. МИР МИРОВ — и цель, и поприще, жизнь одновременно вселенская и частная!

Для нас, в нашем Доме–Евразии, этот выбор поистине спасителен. И уже не чьи–то одинокие искания, а суровая проза жизни заставляет ныне вступить на путь, где вновь обретенная суверенность способна уберечь себя лишь эврикой взаимности. Нет, полагаю, ничего зазорного в мысли, что осознание отсталости позволяете особенной остротой провидеть будущее. Поражения часто продвигают вперед с большим успехом, чем триумфы. Достаточно сослаться на пример Японии и Германии после 1945–го года. Нас тогдашняя победа задержала, дав последний шанс сталинской системе. Возможно, я несколько поторопился, назвав один из своих текстов 80–х годов — «Сталин умер вчера». Теперь можно уточнить дату: вчера — это год 1991–й.

1992.

Вопрос, который не может не беспокоить и нас, и людей за нашими пределами — какая судьба ожидает бывшую сверхдержаву? Я говорю бывшую не потому, что, исполненный оптимизма, сбрасываю со счетов ядерное оружие, которого более, чем достаточно для прекращения жизни. Я просто убежден, что истинная проблема — в сроках морального и физического уничтожения этих обремененных неприменяемостью средств. Признаем: величайшей реальностью и гарантом стабильности Мира времен «холодной войны» был абсурд. Не заблуждение, нет. «Гарантированное взаимное уничтожение» поддерживалось разумом и даже гуманностью, не переставая быть абсурдом — тем таинственным свойством человека, которое делает его способным к непредуказанным открытиям и входит в родословную Выбора. С ядерными сверхдержавами в прошлое уходит и само понятие, и самый статус «сверхдержава». Я думаю, что это относится не только к бывшему СССР, но и к Соединенным Штатам. В Мире миров нет места для наций–планетарных гегемонов. Притязания этого рода способны лишь истощить, обескровить и обесчеловечить. И опять–таки: поставленные в жесткие условия выживания, мы, здесь, можем сделать гигантский шаг, который оставит позади не только хищную химеру «два мира — две системы», но и благородную идею конвергенции, исходившую из непререкаемого раздела Мира надвое.

Я не был бы вполне искренен, если бы ограничился лишь тем, что выше, оставив у читателя впечатление, что я держусь взгляда героя вольтеровского «Кандида»: все к лучшему в этом лучшем из возможных миров. Я просто солидарен с теми, кто полагает, что другого Мира, подобного человеческому, нет и что наша обреченность на одиночество и скорбна, и возвышенна. Я думаю, в конечном счете все, происходящее сейчас, придвинулось к ПОРОГУ, равномасштабному акту творения. Поймут ли это мои соотечественники, обуреваемые страстями минуты?

Не настаиваю. Моя надежда — поколение, свободное от страха и от жажды мщения заблудившимся предкам.

16 мая 1994.

Народам и Парламенту Крыма.

Дорогие соотечественники!

Я уроженец Крыма, мое детство и доуниверситетская юность прошли в Симферополе. Поэтому я считаю себя вправе обратиться к Вам как к соотечественникам.

Но не слишком ли громкое слово — ОТЕЧЕСТВО, чтобы применять его к нашему полуострову? Мы ведь привыкли мерять родину тысячами верст, представляя эту евразийскую громаду единой и неделимой — в царистском ли толковании, в коммунистическом ли. Только горький опыт, кровь и жертвы привели нас к пониманию того, что единство, основанное не на принуждении и силе, возможно лишь в том случае, когда оно — единство — станет делимым. Когда протянутся друг другу руки суверенных людей, строящих в обозримых, унаследованных от прошлого пределах собственную жизнь, какая будет отличаться от жизни других, сопредельных и далеких стран множеством кровных и ничем не заменимых примет: от тепла своего очага до своеобычая современных цивилизационных инфраструктур.

Крым наш древний и вечно юный. Волны истории перекатывались через него, оставляя следы в камне и в человеческих душах. Тот Крым, в котором я вырос, — многоликий и разноцветный. Морской и степной. Гроздь винограда такой же его символ, как и колос «твердой» пшеницы. Тот Крым не принадлежал в отдельности никому. Он был — равно — татарским и русским, а также еврейским, украинским, немецким, греческим, караимским, болгарским, армянским, — всех не перечислишь.

Можно ли вернуться к этому равноправию и равнозначию? Верю, что можно. Можно, пересиливая законные обиды и удерживая себя и иных от поспешных, нерасчетливых действий. Помятуя, что Крым — единственный, как Байкал или Новгород, и также составляет достояние всех жителей Земли.

В памятный день, полвека после того дня горечи и стыда, когда узурпированная одним человеком власть распорядилась судьбами целого народа (в ряду других народов–жертв), я призываю Вас к взаимности, к мудрости и терпению.

Мы не смеем забывать мертвых. И мы обязаны сохранною передать жизнь тем, кто будет после.

Нездоровье не позволило мне быть сегодня с Вами. Моего друга Александра Лавута я прошу передать Вам это краткое послание, сопроводив его крепким рукопожатием.