I

На исходе XX века не открытие: Вселенная конечна, не беспредельна жизнь, как и одно из ее порождений — вид Ноmо sapiens. Вопрос времени. Однако что это в сравнении с «текущими» напастями, подстерегающими людей? Добившийся потрясающих успехов в продлении сроков индивидуального существования, человек достиг еще большего в досрочном пресечении жизни себе подобных. Убийство вырвалось из зоны преступления, предъявляя заявку на Землю — всю. Правда, Нюренберг не забыт. Кто ныне рискнет утверждать, что трупы на пользу, что этнические и им подобные чистки всего лишь проявление видовой гигиены, предохранительный клапан, уберегающий от сдвоенной экологической и демографической угрозы?

Но вровень ли нравственное табу и санкции международного сообщества; а им дано пересилить кровавые схватки родословных?

Вид Ноmо действительно загнан в угол. В существенной, хотя не исчерпывающей мере, сам себя загнал. Пропускаю «промежуточные» соображения и предваряю итог: в составе нынешней предгибельной коллизии не столько недостаточность ответов и предлагаемых выходов из положения, сколько коренной изъян вопрошания. Мы не дотягиваем доВопроса.Упор на «опасности» (пусть даже «смертельные») вуалирует их природу: показанность развитию.

Вряд ли можно счесть простым совпадением, что именно тогда, когда происходит глубочайший сдвиг и «равнодушная» природа в качестве сырья для деятельного развития вида начинает уступать место собственным ресурсам людей, со всей беспощадностью выступил наружу конфликт между планетарным масштабом человекосвершения и неосуществимостью его в той форме, чье имя ЧЕЛОВЕЧЕСТВО. Понимаю под последним не просто «все люди», в этом качестве неизбывное, по меньшей мере потенциально присутствующее всегда, но новшество, если брать в расчет миллионнолетний процесс становления Ноmо, — рубеж в нем или, вернее, подвижную границу — «идеальный» проект, порождающий собственную действительность:всемирную историю.

От Голгофы — сквозь Голгофы: финал, который путь. Включающий в себя и разносущностные отпоры «человечеству», и его земную экспансию, которая в XX веке достигла предела. Дальше некуда, быстрее нельзя. И всемирность, едва не достигшая размеров ойкумены, на наших глазах разламывается во всю глубину собственного генезиса. (Продвинемся ли к осознанию этого, пытаясь офлажить открывшуюся за–историческую пустоту одним лишь экс–коммунистическим миром–заповедником?)

II

«В начале было СЛОВО». Однако люди говорят на множестве языков. Не исключено, что общий предок наш спасся этим от самого себя, что «момент», когда человек явился в Слове, был одновременно заявкой на творческую уникальность антропо–различий. Притом не раз и навсегда данных, а обновляемых циклами НАЧАЛ, а стало быть, и возвратами КОНЦОВ, ими–то прежде всего. Признание этого не затруднительно, когда мы оглядываем предшествующие столетия. Но дело меняется с приближением ко дню сегодняшнему. По понятным причинам современный человек, с удовольствием рассматривающий руины исчезнувших цивилизаций, сугубо иначе относится к издержкам революций «нового» и «новейшего» времени.

Цена (развития!) перестала быть количественной величиной. Под сомнением — сама по себе «частичная» гибель как условие непрерываемого восхождения. Вторичность реформ давно уже не довод в пользу революций. Согласимся: движение «концами» израсходовало себя. Однако следует ли из этого, что исчерпано и движение НАЧАЛ, и что отныне резоном человеческого существования становится квалифицированное, поддерживаемое и контролируемое status quo? Но что в таком случае — status quoразвития?(Предельное и нарочитое упрощение:«что хорошо «Дженерал моторе», хорошо и Америке», что хорошо Штатам, хорошо и «остальному» Миру? Ну, а если не «…моторе», а «рыночная демократия» по Клинтону? Разница, что и говорить, существенная, но фундаментальная ли?)

III

Историку показано вдвигать проблему в событийную рамку. Для меня предгибельная коллизия связана и напрямую, и окольно с «холодной войной» — с тем, что люди миновали, и с тем, что застряло в них: несвободой ради самосохранности. Поколения, принявшие императив «гарантированного взаимного уничтожения», способны ли выйти на поприще Выбора, не испытав освобождающих конвульсий? Смирительная рубаха, правда, еще в запаснике. Но антракт налицо. И в эту шизофреническую паузу ворвались страсти, у которых в метрике века. Потворствовать этим страстям–векам преступно. Закрывать же глаза на то, что питаются они жаждой равенства (изначального и конечного!), равносильно тому, чтобы заливать пожар бензином. Как совместить современную кару с современной надеждой, доступной всем и каждому? Конъюнктурная ли частность или, напротив, отправной факт, глядящий в завтрашний день: буквальность Мира вплотную соединилась в 1990–х с распродажей и дележом одного из арсеналов жизни–уничтожения и с соблазнами превращения блока–антагониста в универсальную политическую величину?!

Это — реальность, содержащая шанс умиротворения, а равно и шанс умножения конфликтов с их небывалой убойной силой, как и с переменами в положении миллионов людей, теряющих обжитую «нишу». Это — абсурд превращения средств, по самому происхождению лишенных цели, в квазицель, которая, ввергая геополитику в человеческую повседневность, силится увековечить первую и исподволь обезжизнивает вторую. Где же выход?

По моему убеждению, он там, где первопосылка человека. Но с кардинальной поправкой. Тот, «первый», обреченный по правилам эволюционной выбраковки, из обреченности же сотворил себя: прорвался (шаг за шагом) ва–эволюционную историю.«Изобретя» будущее, им воздвигнул прошлое. Теперь — иначе. Другая обреченность. И времени не только в обрез, оно иное. С обратным переводом стрелок исторических в эволюционные. Отрекаясь от «будущего», человек уступает и «прошлое» — в терминах и образах преддверия и пьедестала. Все «былые» — ныне вместе и рядом, но не санкционированной однозначностью, а как проблемное поприще, как предмет деятельности. Тем самым Мир искомый сужается до оптимума добровольных и естественных локусов и в каждом из них развертывается в голограмму Земли.

Размер — он же мера. Мера как основной принцип жизнедеятельности. Не «голое» самоограничение, хотя и оно, но эвристика внутри запрета. Новое, экологией диктуемое мировое разделение труда, включающее множественность очагов альтернативного интеллекта. При удержании нынешних делений на страны — превращение меньшинств в норму выживающего развития. В самом широком и поистине всеобъемлющем смысле — передвижка центра тяжести человеческого бытия: от единства, подразумеваемого и производящим, и потребительским прогрессом, к взаимному вкладу всех субъектов Мира в«ментальные» различия,какие представляют собою главное богатство вида Ноmо, но также и источник самых свирепых нынешних недугов его.

Оттого и неизлечимы они (недуги эти) геополитической хирургией. Потому суверенное убийство оказывается содержательней, а не только достижимее в качестве орудия самоотождествления человека… Гамлетовское«быть или не быть»прочитывается сегодня как HE–БЫТЬ или БЫТЬ?

Повсюду. Но, быть может, ощутимее всего у нас, в России.

IV

Москва, 3–4 октября 93–го: сигнал и вызов. Симптом застарелости корней у новоявленных бед. Вызов, адресованный мысли, которая остановилась перед альтернативным порогом.

И Кремль, и Садовое кольцо — еще не Россия. Казалось бы, очевидно, но отнюдь не просто. Из хрестоматийных тютчевских строк выделим вторую:«… аршином общим не измерить». Ибо — нет общего аршина. В конечном счете нет его. Об это–то и спотыкалась русская мысль, от этих спотыканий — братские могилы.

Разновеликие события в зачине: победа над Наполеоном, «падшие» дворяне–мятежники, одиночное чаадаевское «безумие». Скоротечность российская, таким образом, не календарная. Гибель поколения перводействователей уплотняет сроки, высвобождая мысль, которая отвергает действительность как таковую и одновременно ей же придает всечеловеческий статус. Дальнейшее — череда попыток совместить второе с первым. Дальнейшее — циклы прологов, переходящих в обрыв, — и в возрождение на измененной основе изначальной парадигмы.

Так Россией заявляет себя европейское пограничье. Уже не только импровизация на тему заданности, которая вобрала в себя монголо–татарское наследие и развернула его в дальнейшую колонизацию и экспансию с двумя несовпадающими следствиями: мировой державой и едва ли имеющим аналог человеческим пространством. Теперь (с 20–х–40–х гг. XIX века) в двойственность этого итога вклинивается Слово, формирующее — сближением одиночек — среду предваряющего действия, иначе называемую «интеллигенцией». Неопределенность имени — симптом неустойчивости этой среды, то приближающейся к пределам «человеческого пространства», то вновь сжимающейся в комок имперских отщепенцев. Можно, конечно, усмотреть здесь черты сходства с исторической классикой. Отличие, однако, превосходит вариант. В то время как Европа территоризовала проект человечества, переведя его (шаг за шагом) на почву наций–государств, «пограничье» с почти маниакальной навязчивостью сосредоточивалось на единственности призвания, в принципе отвергающего границу. Но справедливо ли вменять недуг в вину? Не следует ли с бережливостью наследников из мартирологов, где запечатлены разнящиеся судьбы, извлечь духовный опыт, вне которого непонятны, а потому и непреодолимы напасти нынешнего нашего (и только ли нашего?) бездорожья?

В самом деле, удивляться ли тому, что именно «западничеству» суждено было домучить особость пути России и до свободного поступка и до жесткой доктринальной организации («Es lebe die Partei, — даже если б Partei состояла из одного человека» — Н. Огарев), — и что этот–то мысленнодейственный кентавр оказался наиболее приспособленным к радикальной ломке, рассчитанной на участие или, по крайней мере, нейтральность «самобытной» российской толщи? Расплата пришла эпохой: физическими вычерками, но также преждевременной изнашиваемостью. Дрейфом несовпадающих и даже антагонистичных течений мысли и идейных станов — от единоборства с себе–довлеющей властью к энтузиастическому покорству ей.

Могло ли быть иначе? Нагромождение оскорбительных случайностей вопиет: разумеется, могло бы. Но их систематичность заставляет прозревать глубинное основание. Оно — негативно — в отсутствии государства. Притом, что «отсутствие» не от дефицита потребности и представляет собою не неизменный минус, а процесс, в ходе которого власть предстает в виде зачинателя и орудия модернизирующих преобразований, чей масштаб требует соответственной ему опоры в людях, но исключает в качестве такой опоры автономное и самоорганизующееся гражданское общество. Прогресс рабства и рабство прогресса! Не новинка, когда в поле зрения изначальность Мира, но в рамках XX века — заново отправной пункт. Стоит ли в таком случае уклоняться от жесткого вопроса: пришла бы очеловеченная и человеком измордованная Земля к нынешнему «не–быть или быть», минуя феномен Сталина?

Персонификация — патент на авторство, включающее последователей и ниспровергателей. Человек, обустроивший свою неслыханную карьеру на изничтожении «мировой революции», заразил не одну лишь чернь со свастикой трупным ее ядом, но и антиколониальные эгалитарные потоки, и едва ли не весь левый спектр планеты. Противодействие запаздывало и календарно, и проблемно. Величайший парадокс столетия: победа над гитлеровским райхом не только продлила сроки тоталитаризма, но и резко раздвинула его границы (этим как раз обрекши его на агонию!). «Холодная война» только отчасти вернула к членению Земли на «два мира — две системы». Инерция слов и устойчивость геополитических привязок до поры до времени скрывали перемену смыслов. Ядерная смерть девальвировала идеологизированную гибель. Возникла неизвестная доселе истории патовая ситуация. И хотя из нее не могло быть победного исхода, оставались неистраченными возможности инсценирования такого исхода средствами, одновременно обогащающими и разорительными (включая опустошения в душах и умах).

Оруэлловский прогноз («1984») предупреждал ненарочитым отождествлением обстоятельств. «Старший брат» куда как реален, а «ангсоц» более чем проблематичен. Впрочем, так видится спустя. Начало, середина 1950–х, — рубеж. Сталинскую «систему» все влекло к конечному выбору. Вклинившись в центр Европы и дойдя до азиатских глубин, она принуждалась (ради самоутверждения!) к абсолюту вытаптывания жизненных различий. В ответ накапливался отпор, перетекающий извне вовнутрь. Нужда в обновлении страха превосходила наличные его ресурсы. Удержать ли было планетарную державу, соединив антиинтеллектуальный погром с этническим (заодно перешерстив высшие эшелоны власти за счет новобранцев–умельцев без совести)?

Тоталитарная антиутопия вводит в сегодняшний день. Ее осуществимость — поныне открытый вопрос, как и достаочность либеральной препоны. А что вообще может ей противопоставить практикующий разум в союзе с «низовым» здравым смыслом?

V

Сгусток сегодняшних проблем России — время, сроки. Время, нужное для опознания тупиковости как уже испробованных попыток (1953–91) частичного — избирательного — реформирования «системы», непереводимой в принципиально иное состояние, так и длящейся фазы (1992–93) частичного — врозь — разрушения укладов жизни, в такой степени сросшихся с «системой», что глобальный отказ от них с роковой неумолимостью ведет к расчеловечиванию навыворот, жертвой которого становится не только слабый, но и нормально (в перспективе) удачливый, сильный. Срок таким образом заново в субъектах перводействия. Кто же на этот раз? И кому на смену?

Привычный ответ: демократ — взамен номенклатуры, профессионал узкого профиля на смену идеологу, собственник — вместо разгильдяя коллективизма. Такой ответ, не лишенный смысла, не дотягивает, однако, до масштаба бедствий (наличных и стучащихся в дверь). Притом, что в бедствиях этих «внутреннее» и «внешнее» до неразличимости слитны, а поиски реалистичного разведения их упираются не только в живучесть имперских упрощений, но и в неизвестность того, куда идет близкий и мнимо далекий Мир. Жизнь без противников на поверку не менее опасна, чем утрата союзников. (Из уст начальника Генштаба: «Не занимать же нам круговую оборону против всего земного шара»). Обратный путь: из «нам принадлежащего» грядущего Мира навечно домой — не может быть ни чрезмерно долгим, ни лихорадочно скороспелым, а главное — не может не быть возвратом России в Мир внутри себя. Срок — субъект именно этого действия, предельно сложного, чреватого рецидивом планетарной «холодной войны».

Наследство — в помощьданномусубъектуданногодействия или вериги на теле его? Нет однозначного ответа. А есть возвращающиеся вопросы. О государстве: злободневна даже не определенность его политической формы, а оно как таковое. Ему — не–быть или быть? В одной упряжке (опять и заново) судьба интеллигенции — с вековым стажем российского прото–общества. Ей — не–быть или быть? Призрак самоцельной экстремальности… от него освободиться ли простым «сгинь!»? Или вызволение — в людях, людьми — требует не меньше, чем одного–двух поколений? Но ведь не стихийною отвычкой покоряться силе (соучаствуя в ней) способно придти оно, а деятельностью, какую можно именовать конверсией, но только в том случае, если в ее состав войдут все социальные, этнокультурные, природозащитные проблемы. Конверсия–рынок и конверсия–человеческое пространство — совместимы ли? Им, совместным, не–быть или быть?

В предгибельной коллизии вида Ноmо Россия не арьергард. Она сегодня в правофланговых. Звучит ли это мрачным прогнозом обвала или, напротив, залогом солидарности действенных различий, только и способных вдохнуть энергию в «отдельно взятого» Человека? Я верю в него —отдельногов средеотдельных.Я верю вотдельных,строящих снизу вверх сообщество отдельных: российский мир в Мире.

Декабрь 1993

…Фашизм — не просто ретроградный, суперконсервативный режим.

Он — модернист на свой лад.

Он пытается решить противочеловечными способами те же проблемы, какие не удается решить по–человечески. Не мелкие, не частные, а те, что вопиют и у которых масштабом едва ли не весь земной шар.

Ежели б не это, как легко бы быть антифашистом. Бери свое «анти» в руки и маши, как флагом.

Не дается…

Слепота, себялюбие, сектантство — плохие защитники.

Ибо фашизм — это и определенный способ жизненного поведения, определенная «шкала ценностей» (Гесс), менталитет, взращенный ХХ–м веком в реторте, где отчаяние смешано с чванством, мизантропия с избранничеством, дешевый успех с мертвой хваткой удержания его.

…Преторианцы самоновейшей истории — убийцы ее, поскольку превращают «избирательную гибель» в промысел и театр.

Фашизм — эклектика в упаковке целостности, прикарманивание разнородного, и не из отбросов только. Он — упрощение, подгонка, но всегда минус сомнение и сострадание !!!

…Просто отнять у фашизма человека улицы нельзя. Нужно дать ему новое Евангелие — веру в Сопротивление.