От составителя

Январь 1994.

Тогда шли ярые толки вокруг Владимира Вольфовича, умело подбрасывавшего поводы интереса к своей персоне.

Эксцентричный, вызывающе самоуверенный, он эпатировал жестом, словом, выкриком…

Телеэкранная картинка: упруго шагая по коридору, комкая фразы, кидает журналистам:«Мы с Президентом играем в шашки в Завидово, паримся в бане, он каждый день читает мою книгу «Бросок на Юг»… Я во всем согласен с Президентом. Президент меня понимает…»

Факт: миллионы отданных за его партию голосов и помесь опасений с презрительными гримасами у интеллигентов. Но многим — не только у нас — показалось, что потянуло зловещим. Журнал венгерских интеллектуалов решил обсудить ситуацию. Будапештский историк Миклош Кун (у нас вышла его интересная книга «Бухарин: его друзья и враги», М., 1992) для этого выпуска попросил узнать у Михаила Гефтера, что он думает о причинах укоренения Жириновского на политическом горизонте и возможностях расползания нового коричневого очага в стране, одолевшей нацизм.

Тогда и записано это интервью. В сильно усеченном виде оно было отослано М. Куну, полная же версия публикуется впервые.

* * *

— Мы с трудом отвыкали от привычки все именовать «историческим»: будь то съезд, событие, юбилей. Словечко вылиняло и уступило место иному. Нынче все «феноменально» и прежде всего — политические персоны. Но как–то режет слух словосочетание «феномен Жириновского».

А действительно, феномен ли?

— В русском языке само слово «феномен» (особенно применительно к персоне) обретает дополнительные оттенки. Не просто «явление», но — непредусмотренное, неожиданное, сразу что–то переворачивающее в жизни. Внезапностью и переворачивающее. Может, это власть случайности, пересиливающей и канон, и «закон истории»?

Лишь на первый взгляд странно, что в сверхрациональном Двадцатом веке случайности по имени Гитлер и Сталин сумели обрести такую страшную власть над судьбами и душами. У этой тайны глубинные человеческие корни. ПЕРВОЗДАННОЕ ЗЛО ОБЛАДАЕТ РЕСУРСОМ ВОЗВРАТА… Если, однако, не поддаваться чарам мистицизма, все равно налицо то, что как бы превышает положенное отдельному человеку. В лучшую ли, в худшую ли сторону…

Жириновский — скорее не феномен, а парадокс. Правда, сенсационность его избирательного успеха преувеличена, если вспомнить о 8 миллионах голосов, полученных им годы назад на президентских выборах (количество в России вовсе немалое!) Для сегодняшнего же дня примечательно даже не крутое возрастание численности его электората, но расслоение людей, опустивших бюллетень: на приверженцев Жириновского и других — разных и вместе с тем совокупных. Что–то вроде расплывчатого, суммарного «анти–Жириновского» или, по меньшей мере, «не–Жириновского». Не симптом ли это кризиса: социального, сдвоенного с политическим?

Новинка — как раз сдвоение. Даже не перегруппировка сил, а их первичный (или пред–первичный) расклад, незримо включающий в себя и перспективу, потребность в выборе пути.

Заново в дорогу! Но — куда? Неясно. Сегодня (в начале 94–го!) этот вопрос на острие ножа. Отсюда, полагаю, и отчетливый откат от официальной демократии и явственный сдвиг влево — в сторону коммунистической партии Зюганова, Аграрного союза, отчасти независимых.

Но это же совпадение двух поляризаций вводит нас и в возрастающую злободневность проблемы — ГРОЗИТ ЛИ РОССИИ ФАШИЗМ? А если России, то тем самым и окрестной и дальней Европе, и Миру в целом…

— Борис Ельцин на одной из конференций по итогам недавних декабрьских 93–го года выборов на вопрос, опасаться ли нам фашизма, без тени сомнения парировал: нет, в отличие от Германии кануна прихода Гитлера есть у нас Президент и Конституция. А как на Ваш взгляд, достаточная ли гарантия?

— Прежде замечу: были, само собой, в предгитлеровской Германии и конституция, и президент — национальный герой престарелый генерал Гинденбург. Но гарантами защиты от фашизма они не стали. Не смогли и не хотели. Быть может, наш Президент, оступившись в фактах, имел в виду иное: что там, у веймарских немцев, не было ТАКОЙ, как у нас КОНСТИТУЦИИ, столь совершенной, а тем более не было президента, ТАКОГО, как у нас, сильного и умеющего идти против течения? Можно (и стоит!) поспорить. Но это все же другой разговор.

А вот что следует обсудить сейчас: верно ли бросаться в крайности — то вовсе отводя опасность фашизации, то объявляя чуть ли не его уже свершившийся приход, персонифицированный в Жириновском.

— Нельзя ли несколько подробнее о том, правомерно ли столь часто повторяющееся ныне отождествление нынешней российской ситуации и Германии 1933 года?

— Давайте прежде всего уточним предмет. Фашисты есть везде. Это не открытие. Укажите мне страну на земном шаре, где бы не оказалось их в том либо ином обличии. И о своих доморощенных мы прежде слышали (из отрядов перепоясанного портупеей Васильева), и зрели их воочию в октябрьских событиях 3–4 октября в Белом доме, вокруг него, со свастикой и без…

Но ФАШИСТЫ и ФАШИЗМ как реальная сила, к власти рвущаяся (не без надежды на успех), — все же не одно и то же.

Фашизм воздвигается тогда и там,когда и где людям плохо.Более того, там, где люди оказываются резко выбитыми из привычного существования, потеряв в одночасье средства к существованию, уверенность, достоинство и надежду. Оскорбленный, униженный человек, не осознающий истинных причин потери жизненной ниши, не успевает осмыслить реальных причин своих бедствий и замещает их злодейским умыслом. Ищет «конкретного» врага. Готов следовать за импровизированным лидером, который не боится злодея (действительного, мнимого? — скорее, мнимо–действительного) назвать по имени, призывая — распни его!

Конечно, нацизм — классический пример. И потому трудно уйти от искуса опознания его примет в нынешней России. У многих с языка не сходят слова «веймарская ситуация». Нередки попытки ставить знак равенства между ТОЙ Германией и НЫНЕШНЕЙ Россией. Есть ли основания?

Действительно многие приметы бьют в глаза. Тем не менее я думаю, что уподоблять ситуации — банальность и упрощение, к тому же небезопасное.

Да, многие у нас, как то было в Германии 30–х, близки к отчаянию, особенно пожилые, а также еще непрочно стоящие на ногах. Но как ни горько, эта беда еще не главная. Главная потянется и к будущему поколению. Ибо «гайдаровская» макроэкономика, обвальная по сути своей, направлена не столько на улучшение финансовой сферы, на аварийные меры преодоления экономической разрухи, сколько на то, чтобы одним ударом вышибить многомиллионную человеческую толщу из прежних способов жизнедеятельности, принудить ее к сиюминутной смене ЭКОНОМИЧЕСКОГО ПОВЕДЕНИЯ.

Снова революция сверху! И в оболочке огульного отрицания коммунизма — вновь «новые люди». Разом все — в «новые»! Итог: варварский разрыв между богатыми и бедными. Не отказ от господствующего монополизма, а напротив — высвобождение монопольного монстра, которому открылась перспектива присвоения бесхозного государственного имущества. ПРИВАТИЗАЦИЯ ВЛАСТИ, опередившая приватизацию собственности, придав последней криминальный характер.

Есть еще немало других посылок к житейскому трагизму. Это ощущение впустую прожитой жизни. Эпидемия одиночества! Плюс распад СССР, не только оборвавший экономические и человеческие связи, но и вырубивший почву из–под ног человека, который привык чувствовать себя защищенным мировою державой. Все теперь под сомнением, несомненны же вал за валом беженцев, кровь и распри на границах России, грозящие подпалить и свой Дом.

Что же власть?Она все более опустошается,замещая деятельную сторону перетягиванием функций и прерогатив, перетасовками в верхах, скоропалительными отставками и отсутствием четко обозначенных АЛЬТЕРНАТИВ. Властвующим демократам вчерашнего, горбачевского дня, не даются диалекты боли. Они упускают проблемы, а вместе с ними и людей.

А кому же — свято место?

К человеку, ежедневно оскорбляемому рекламой собачьих и кошачьих деликатесов, приходит демагог, достаточно искусный, чтобы постучаться к каждому. На авансцене, уступленной ему, имитатор, освоивший памятное умение своих предтеч упрощать сложнейшие вопросы до уровня воинствующей однозначности. Он взывает к страданию. Манерой же, выплеском дозируемого негодования в адрес власть имущих, вмиг разбогатевших коррупционеров, пробуждает страсть, заглушающую проблески мысли. Оскорбленный «человек улицы» не готов к сопротивлению, хотя ненависть в нем зреет. А ему Жириновским явлен эрзац готовности к сокрушению посредством избирательного бюллетеня и к вызволению из бед с помощью произвола, не чреватого наказанием.

— Да, ненависть и страх подпитывали друг друга в Германии 30–х. Эта «парочка» завладела и у нас не одними душами, но и умами. Так что, все же превалирует близость ситуаций в России 90–х и веймарской Германии?

— Не будем торопиться с категоричными утверждениями. Но не будем и уходить от типологически близких условий.

В Германии 30–х экономический кризис совпал с более общим надломом тогдашней западной цивилизации. Совпал, — заострив последний, заострив, подпитывал его. Интеллектуалы, левый фланг европейского общества были заражены огульным отрицанием всех ценностей, а человек массы переживал по–своему тяжелейший ментальный сдвиг, вызванный неспособностью понять и объяснить истоки того, что выбило из привычного обихода. Случилось нечто подобное революционной ситуации — но без сил, способных воспроизвести классический ли вариант 18–19 веков, неклассический российский 1917 года.

Эти–то моменты более существенны для понимания и сопоставления, чем ссылки на своеобразие Германии, на вроде бы особую расположенность немецкого обывателя к исполнительности, на будто бы чрезмерную тягу среднего человека Германии к расистским предрассудкам, на якобы немалые ресурсы немецкого антисемитизма. Что касается последнего, по верному замечанию одного исследователя, антисемитизм в догитлеровской стране едва ли превосходил аналогичные настроения других европейских регионов. Был же он не столько эмоциональным, сколько концепционным. Именно в трактовке Гитлера превратился во всепоглощающую доктрину, от которой лишь шаг —до крематориев для живых.

Итак, для сопоставления важно заметить — тогда появился новый, не вполне типичный для Европы лидер и новая по европейским меркам и традициям партия.

Фашизм в нацистском варианте был яро антикоммунистическим (в муссолиниевском также, хотя, быть может, с меньшей агрессивностью). Так вот, будучи антикоммунистическим, в то же время выступал в роли имитатора по отношению к урокам русской революции, опыту большевизма, заимствуя не столько общий порыв к пересозданию условий жизни, сколько — технологию революционного насилия и овладения–удержания власти.

Из эклектики разнообразный идей, взглядов, самокопаний западной цивилизации, ее самоедства, «большевистского» разрушения старого строя, из предрассудков многих и разных, — из всей разномастной основы, как из строительного материала, — Гитлер создал достаточно цельную взрывчатую смесь. Он этой мешанине придал воинствующее однозначие. И этим, собственно, не говоря уже о личных свойствах, — обеспечил себе успех. Он выступил как ГОСУДАРСТВЕННИК НИЗОВ, и это тоже было достаточно сильным козырем и фактором его успеха.

— Даже без ссылок на имена и факты картина определенно близкая к нам. Так что же у нас — Германия 30–х или…?

— Не торопитесь. Необходимо очень существенно корректирующее ПОЧТИ…

Есть первый взгляд. Он схватывает общее, бьющее в глаза. А потом вдруг все сильнее вклинивается почти.

Чтобы проводить сопоставление нас, нынешних, с Германией пред–гитлеровской, нельзя игнорировать существеннейшее — европейский и мировой контекст.Тот и сегодняшний.

Если не учитывать МИР вокруг — то можно оказаться в тисках «метода» А. Янова: когда совпадение некоторых очевидных обстоятельств (к примеру, трактовка веймарской ситуации как того, что мы имеем сейчас) рассматривается в виде совпадения один к одному, и, уже исходя из этого, прогнозируется ход событий у нас. Но ведь вне контекста сопоставление некорректно! Утверждаю: любой такого рода прогноз будет страдать всеми минусами прямолинейного отождествления, либо преувеличениями опасности, сеющими дополнительное замешательство и панические настроения в среде людей, фашизм помнящих (а забыть ли его в России!), либо примеряющих теперь возможности собственной судьбы, если фашизм возьмет верх или даже овладеет властью.

— Вот он очень важный момент: в чем же все–таки несовпадение внешне родственных ситуаций?

— В том прежде всего, что Европа и Мир, как и мы, однажды ФАШИЗМ ПЕРЕЖИЛИ.

Пережили его злодейства, жертвы, заплаченные за утрату иммунитета к человеконенавистничеству, к самореализации за счет «чужого». В истоках постнацистской цивилизации — ментальный сдвиг, закрепивший и Словом, и политическими переменами опыт долгого, мучительного избывания фашизма.

Все это ныне — очевидное противоядие фашизму. Но вот вопрос: не чревато ли оно и новыми ловушками–западнями? Ответ не столь прост.

Европа 1930–х переживала не только экономический, но и духовный кризис. Самоотрицание господствующего неравенства достигло пика обезволивающего самоедства. Сейчас иначе. Берет верх, скорее, эгоизм превосходства, чванство единственного образца развития. Не всеобщее свойство, ибо есть и благородное сострадание, желание помочь бедным, застрявшим в пути. Но достаточно ли этого?

Нельзя не замечать и того, что нынешнее время — эпоха нового консерватизма, в котором утвердилось в качестве постоянного составляющего политическую жизнь фактора — социал–демократия. К тому же МИР ныне умеет блокироваться перед лицом опасности. При этом опирается, пусть на несовершенную, но гораздо более эффективную, чем давняя Лига Наций — ООН.

Нельзя, однако, не признать, что вместе с тем это мир, который, хотя и в новом качестве, оказался перед проблемой, с которой столкнулась Европа в пору, когда Гитлер шаг за шагом поднимался вверх. Повторяю: не перед той же самой, но однотипной проблемой. Суть ее: что предложить в качестве альтернативы (тогда — социальному отчаянию людей, терявших почву под ногами), теперь же — ЧТО ПРОТИВОПОСТАВИТЬ НЕСВОДИМОМУ ВОЕДИНО МИРУ. МИРУ, РАЗРЫВАЕМОМУ ВОЙНАМИ, НАЦИОНАЛЬНЫМИ КРОВОПРОЛИТИЯМИ? Миру, который одновременно нарастающе планетарен и столь же, если не в большей степени, нарастающе разнообразен и силится, оставаясь в пределах общего ДОМА, разойтись по собственным национальным, этническим и иным квартирам?!

Сможет ли нынешний Запад в одиночку предъявить альтернативу Миру?

В одиночку никто не сумеет. Доказано давними событиями и совсем недавними — от Залива до Боснии и Сомали. Урок — искать выход вместе!

Тогда, в 30–е годы, фашизм опередил европейскую демократию, левую идею тем, что соединил неотрефлексированную жажду спасения с наследием революционных катастроф, ориентированных на СКОРОПОСТИЖНОЕ РАВЕНСТВО ЛЮДЕЙ И НАРОДОВ.

Сейчас, если фашизм сумеет прорваться к власти в такой стране, как Россия, то вырвется вновь, и в неизмеримо более оснащенной, всеобще–убойной форме, на планетарный простор. Опередив силы демократии, захватит поприще, на котором только и могут встретиться самодостаточный индивидуум с собою же, но уже личностью, открытой недугам и чаяниям всех людей.

— Страшно подумать и даже не хочется предполагать, что люди у нас могут поддаться на обольщения Жириновского. Но как не признать: без него едва ли прошел бы проект Конституции… В чем все же наибольшая опасность для России сейчас?

— Рискну сказать, что мы у себя дома проглядели завязь фашизма. Не уловили момент, когда разрозненные кликушествующие люди стали перерастать в нечто серьезное: и как симптом общей болезни, и как опасность, выраженная не только в символах, но и в псевдоответах на действительно кровные, неотлучные вопросы. Чтобы это понять, окинем взглядом силы, призванные фашизму противостоять.

Демократы у нас тоже есть, вероятно, не в меньшем, даже в большем числе. Но нет демократии, оформившейся, обретшей домашне–планетарную альтернативу и достаточно прочную основу в разнородной человеческой массе. Поскольку нет ее — альтернативы и опоры, то ФАШИСТЫ МОГУТ СТАТЬ ФАШИЗМОМ РАНЬШЕ, НЕЖЕЛИ ДЕМОКРАТЫ СПЛОТЯТСЯ В ДЕМОКРАТИЮ. В этом опасность момента, вероятно, главная.

Истоки же опасности — как в тех, кто наседает и провозглашает скороспелые лозунги, так и в других, кто вяло отступает, занят домашними распрями — и не способен выйти на альтернативное поприще.

Само существование Жириновского создает некую ситуацию «миража управляемости». Жириновский опасен, — понимают одни — и люди сплачиваются вокруг Президента. Жириновский угрожает — и Запад более радушен к Ельцину. В конечном счете обманутыми окажутся все, в том числе и Жириновский. Важно, чтоб не поплатились люди, чтоб не пролилась кровь.

Сложность нашей ситуации действительно беспрецедентна. Скрестились у нас ныне три процесса — распад последней империи, фиаско практикующего коммунизма и начальная стадия выхода из холодной войны. Явления разнопорядковые, разномасштабные, но вместе с тем — сгрудившись — создали достаточно сложную картину со многими трудностями. К тому же в отличие от Германии, почти безоружной к приходу Гитлера к власти, речь идет о ядерной державе, вышедшей победительницей во II мировой войне и способной сейчас многократно уничтожить жизнь на Земле, по крайней мере высшие ее формы. Это принципиально ново. Внешние моменты доминируют, но переход их во внутренние предельно заостряет ситуацию.

Вот я сказал «внешние»… А как рассудить — внешний ли момент — беженцы? А судьба русскоязычного населения в бывших республиках? Внешний ли фактор — горячие точки на сопредельных территориях бывших составных СССР? А судьба ядерного оружия?

Разве не является новым и такой факт, как просроченная конверсия, что усугубила горбачевскую асимметрию — когда изменение мирового статуса Советского Союза не получало подкрепления в органических изменениях внутрисоюзной жизни. На этой асимметрии, собственно, и подорвался Горбачев, хотя сейчас, задним числом, трудно ставить ему все это в упрек — именно теперь ощутили мы неподъемность задач и проблем, о которые расшибся бывший СССР.

Фон же этому —застарелое отставание мысли.Разум пасует. Он не говорит внятным языком. Он не отыскал его пока. Не оттого ли речи Жириновского впитываются, привлекают человеческий слух и обволакивают мозг?

Это очень важный пункт — обновление речевого поведения! Открытость, наглость Жириновского могут импонировать как раз в силу желания оторваться от прежних стертых и дискредитировавших себя слов. Что же встречает простой человек у демократов? Языковую анемию, посулы, проговариваемые «серыми» и затуманенными для миллионов речами. Могут ли дойти до сознания? Едва ли.

— Значит Жириновский взращен слабостью демократов?

— Не только. Тут еще очень важный момент. Жириновский покровительствуем, патронируем — обстоятельствами и людьми. Чтобы вникнуть в это и разобраться — отступим чуть в сторону от главного нашего сюжета.

Попробуем поставить вопрос: на чем споткнулись сначала хрущевская Оттепель, затем горбачевская «перестройка»?

Я бы ответил:на втором шаге.Первые шаги и в первом и во втором случае были впечатляющими. У Хрущева — поистине революционные действия. Он распахнул ворота сталинских лагерей, выпустил на свободу оставшихся в живых политзаключенных. Это открыло дорогу свободному слову; в первом шаге Хрущева — в зачатке все его будущее, не только властвующее, но и противовластвующее. В первом же шаге — полувспять: затянувшаяся частичная и лицемерная реабилитация узников тоталитарного режима в стране, в целом бывшей лагерем — один лагерь смотрелся в другой, как в зеркало.

Итак, шаг вперед и отступление. Все остальное, содеянное Хрущевым и при Хрущеве (при том, что были моменты положительные), — может рассматриваться как судорожные поиски равного по масштабу и значениювторого шага.Они не увенчались ничем, хотя нельзя не признать частичных результатов — опять–таки как положительных, так и негативных. И в завершение — Новочеркасская бойня и Карибский кризис. Вершина Хрущева — падение Хрущева. Второй шаг не дался. Не потому ли, что Хрущев был правоверным коммунистом и далее обновления, возвращающего к незамутненному коммунистическому истоку, пойти не мог?! Остальное — уже личные моменты, тупики, самодурство…

Горбачев, если вдуматься, тоже споткнулсяна втором шаге.Он в борьбе наверху стал опираться на демократов, и он же стал воздвигать плотину против демократии еще в 1989, с первого съезда депутатов. Вдобавок та асимметрия, о которой я уже говорил.

Как ни парадоксально, Ельцин споткнулся напервом шаге.Правда, у него был большой и красочный ПРЕД–ШАГ.

В известном смысле Ельцин более подобен Хрущеву, чем Горбачеву. Чем? Горбачев мало биографичен. Ельцин, как и Хрущев, ярко индивидуален. Этим импонирует стране, в которой отсутствие устойчивых демократических арматур компенсируется красочностью, самобытностью отдельных персон, выламывающихся из общего ряда безликих. Надо признать, выламывается и Жириновский, этим тоже привлекая к себе…

Итак, если Хрущев — попытался обновить коммунизм, если Горбачев — его же реконструировал, стремясь удержать систему в равновесии, то Ельцин пошел на разрыв с коммунизмом, стремясь упрочить свою власть посредством антикоммунизма.

Отсчетная точка — август 1991. Не только в плане политическом (расчистка почвы для перетасовки в верхнем эшелоне власти, упразднение КПСС, а в пределах этого начала — Беловежская пуща и т. д.), так вот не в политическом только, но прежде всего — в ПСИХОЛОГИЧЕСКОМ. Пришла убежденность: все можно, все доступно. Это–то и означало катастрофу первого шага. Мысль не была готова наполнить содержанием это «все возможно», а вседоступность любого шага делала избыточным и лишним создание и развитие демократических структур. Все шло само собой. Вместе с тем была потребность в принятии решения: куда идти? как двигаться? Асимметрия горбачевского толка не годилась: она дискредитировала себя сменой нерешительных половинчатых мер, конвульсиями отступлений и набираний чрезвычайных полномочий. Так вот — асимметрия не годилась, а для симметрии не было места.

В результате — причудливое якобы движение вперед, предполагавшее искоренение и памяти о революции, и всего, чем она проросла в людях. Пустота поприща неизбежно — по закону повторения, таящемуся в людях, — вела опять–таки к революции сверху со всеми ее приметами и аксессуарами. И в этой же форме — полубессознательно и инстинктивно — шло сотворение «новых людей». В результате — январь 1992. Гайдаровская обвальная реформа, обеднение, о чем я уже говорил.

Отсутствие программы ясного пути и целей реформ вызвало перебор властных функций, которые уже сами по себе стали искать себе же поприще. Далее — стремительное нарастание признаков авторитарного режима, кризис доверия, болезненный для импровизированного лидера и харизматической личности, признающей колебания рейтинга едва ли не самой важной для себя информацией…

При дефиците альтернативного деятельного проблемного поля — сентябрьско–декабрьский взрыв 1993 вернул нас едва ли не в пору диссидентства, когда на первый план выдвигалось наипервейшее — вновьправа человека.

— И тут Жириновский кстати, ибо играет свою не последнюю роль?

— Он паразитирует на отсутствии альтернативы, внятной для действия и достаточно привлекательной для человека. Паразитирует простота, зовущая к агрессивному, однозначному действию. Сложные, непонятные причины нынешних обстоятельств, уводящие в глубины истории и невозможные для осознания вне учета грандиозного контекста мирового процесса, — заменяются однозначными указаниями на врага, на противника хорошей жизни. Прямизна выражений их оскорбительностью даже привлекает, ибо обещает сделать сразу то, что — не исключено — можно было бы сделать сразу, когда бы мы вдруг оказались в мире середины 30–х годов…

Не менее существенно: Гитлер делал первые шаги в стране, где немец сожительствовал с немцем. Традиционная связь (близость и дистанция!) дала глубокую трещину, которую нацисты раздвинули до размеров пропасти, бросив на дно ее евреев.

Кто же евреи в современной России? Ответ справа отнюдь не оригинален. Супостаты это те, кто мешает русскому быть русским, в том числе и те русские, кто на поверку изменники, «агенты влияния»…

Жириновский — сигнал для нас. Смотрите на него на экране и думайте —фашизм вновь имеет шанс…

На месте гитлеровской триады — анти–Версаль, анти–Веймар, анти–коммунизм может быть сооружена нынешняя троица — анти–Беловежская государственность, анти–Горбачевская либерализация, анти–Гайдаровская рыночность. Но и во втором случае будут присутствовать евреи. Или не евреи, а какой–то универсальный враг — не–русские, все, кто своим существованием делает плохим положение русских и за счет кого можно одним ударом свое состояние улучшить. Это и есть ФАШИЗМ ДЕЙСТВИТЕЛЬНЫЙ! Заявка на него и предупреждение нам: осторожно!

Жириновский не со своего голоса поет, но он вносит в соответствующее либретто особенно пронзительную ноту. Он — геополитик в традиционном смысле, он — архаичен, но все дело в том, что у архаики появился современный резон. Этот резон —Россия, которая старинна и вновь.В ее родословной и столетия, и считанные годы. Ее в нынешнем виде, собственно, не было. Она как бы вернулась в век 17–й (с уходом Украины), отчасти — к гражданской войне, когда временно отмежевывались, а после возвращались на разных условиях составные части империи. Но она в других, притом решающих отношениях, — одна из самых молодых и примечательно новых на карте Мира: СТРАНА СТРАН — из тех, что уже страны, и тех, что еще в движении к этому; а в движении как разрусские протостраны,которые обозначаются условным знаком «регион».

Наш фашизм, по крайней мере в варианте Жириновского, лишь прикидывается русским. На деле же он — под флагом «ЕДИНОЙ НЕДЕЛИМОЙ» способен осложнить до кровавой крайности процесс становления евразийского человеческого пространства, которое также немыслимо без русских, как и обречено на неудачу, если объявлять его «моноэтническим». Вот поистине пробный камень для демократов!

Мое давнишнее убеждение: лишь строя (снизу вверх!) свой мир в Мире, наследники последней империи и коммунистического эксперимента (А МЫ ИМЕННО НАСЛЕДНИКИ ТОЙ И ТОГО!) окажутся способными войти в XXI век вместе с другими. Не на задворках Мира и не в мессианском авангарде.

Это не просто признать. Еще труднее сделать. Но иного выхода нет.