Слово на презентации «Черной книги» в сентябре 1994 I

То, что происходит сейчас в этом мемориальном здании не умещается в привычные рамки встречи книги с ее первыми читателями.

«Черная книга», которая перед вами, могла выйти и быть прочитана без малого полстолетия назад. Ее не пустили. Ее убили.

Но она воскресла.

Она, эта летопись человеческих мук, отнюдь не исчерпывает собою все, что вынесли люди и народы в годы нацистской тирании, в кровавых превращениях второй мировой войны. Но то, о чем на страницах книги свидетельствуют очевидцы, — концентрат зла, глумления, расистского неистовства. И неустранимый обиход расчеловечивающих мифов, идеологизированных преданий, посредством которых фашизм пытался принести прошлое всех на Земле в жертву грядущему, узурпированному немногими «чистопородными».

Книга эта вдвойне и даже втройне трагична. Трагично то, что запечатлели ее создатели. Трагична и ее собственная судьба. Трагична участь многих из тех, кто стоял у истоков, у изголовья ее. Запрет «Черной книги» — звено в цепи, у которой продолжением — ликвидация Еврейского антифашистского комитета, убиение великого Соломона Михоэлса, расстрельный финал процесса 1952 года.

Мы знаем теперь все или почти все факты. Но нам еще предстоит осмыслить их, соотнося с веками позади и с последующими десятилетиями — вплоть до сегодняшнего дня.

Всемирного дня и отечественного. Их вместе. Их нераздельно.

Мы спрашиваем: почему все то, что связано с этой книгой, как и со многим другим, родственным ей, — отчего такое оказалось возможным? То есть тем, что люди допустили, чему люди оказались неспособными воспрепятствовать?

Мы спрашиваем прежде всего самих себя. Мы уже не имеем права переадресовывать вопросы кому–либо на свете.

И память павших, память о праведниках, спасавших тех, кому уготована была страшная кончина, зовет к пониманию и действию. К действию, в основе которого понимание.

К солидарности спрашивающих и ищущих ответа. Эта память взывает к нам: не опоздайте вновь! И не отталкивайте тех, кто заблуждается, за кем охотятся нынешние ловцы человеческих душ, человеческих слабостей и предрассудков.

Заканчивая свое краткое слово, я не могу не назвать два имени, без которых этой книги бы не было — Ильи Григорьевича Эренбурга и Василия Семеновича Гроссмана.

Я считаю в высокой степени символичным, что полное, текстологически выверенное издание «Черной книги» осуществлено в независимой и дружеской Литве при содействии американского гражданина родом из России.

Ибо и в горе, и в избывании горя, озираясь назад и вглядываясь в предстоящее, мы все — вместе, мы все — люди.

II

Мертвые сраму не имут. Сплошь? Все? И палачи, и их жертвы? Подвигнутые к убийству обманом и их совратители? Путающие возмездие с местью и насильники по расчету и вдохновению?

Будто не вопросы. Будто самоочевидность в ответах. Но это не так. Признаем — и не ради стороннего всепрощенчества. А во имя кровного, неотделимого от нас.

Днями назад прощались с войною, у которой безличное «цифровое» имя — вторая мировая. На самом же деле — единственная. Подобия ей не было. Повтора быть не может, поскольку тогда не останется жизни на Земле.

На проводах войск, убывших полностью или частично, незримо присутствовали павшие. И хладнокровно загубленные, про кого мало сказать — жертвы. Приметили ли их, когда гремели оркестры и обменивались поцелуями те, кто факсимиле держав?

Международное право знает «преступления против человечности». Им нет срока давности. А преступления против памяти — также в их числе?

У меня в руках «Черная книга» (Вильнюс, 1993). С поздаголовком: о злодейском повсеместном убийстве евреев немецко–фашистскими захватчиками во временно оккупированных районах Советского Союза и в лагерях Польши. Это — не воспоминания задним числом. Это — первые свидетельства чудом уцелевших. Опаленные мукою, запрещающей долгословие. И это труд людей, давших присягу памяти. Обет сохранить ее, не изымая того, что не менее страшно, чем поголовное умерщвление; ибо не мог осуществиться замысел фюрера (кого ж еще?!) без исполнителей, без пособников. И без равнодушных, какие не на одно лицо.

Не на одно лицо, иначе как было бы просто жить. Тогда. Теперь.

От Мюнхена (1938), какой в учебниках истории, — к тысячам мюнхенов в городах и местечках. И от пакта (1939), где в Риббентропе Гитлер, а в Молотове Сталин, — к Освенциму. Спрашиваем себя по сей день: задан ли был этот маршрут и этот график или могли быть оборваны, пресечены, если бы…

Демократия запаздывала. Бойцы завтрашнего Сопротивления не верили еще, что в силах сами, без санкции правителей, вступить в спор с историей. Обыкновенно совестливые еще не ведали, что призваны спасти травимых «jude». Великое слово —доверие —оставалось безадресным либо его удалось похитить персонажам с поддельными паспортами «патриотов».

Я из поколения заблудившихся и уплативших тяжкую цену за позднее прозрение. Мои друзья пали, сражаясь со свастикой. Без этого для них понятие родины не существовало. Говоря так, я отдаю себе отчет, что войну выиграли люди, призванные повестками военкоматов. Мы тогда, но не навсегда стали вместе с ними единым целым: народом.

И Сталин неспроста подозревал в нас потомков «детей 1812 года». Паранойя абсолютной власти нуждалась в беспрецедентном расколе и равнодушии разделенных смертью. Почему я говорю об этом сейчас, держа в руках «Черную книгу»? Да потому, что еще не изучена коллизия сталинского «окончательного решения», застрявшего на пороге. Но на пороге, где не одни слова, но и трупы.

От одиночных убийств к гибельной депортации — замышлено было не только против евреев. Против всех, кто просто — люди. И против всего, что просто — ЧЕЛОВЕК.

«Черная книга» Ильи Эренбурга и Василия Гроссмана теперь — спустя полвека — с нами. Случайно ли ею избран год 1994–й, чтобы явиться заново в Россию — не урезанною, с зарубками израненной памяти?

В этом потрясающем своими переменами Мире кто, даже отвергая прямую реставрацию свастики, предъявляющей вселенскую заявку, решится исключить опасность катастрофы, прекращающей человека внутри самого себя?

Мне следует добавить к этому признание: Холокост для таких, как я, это еще и биография. В какой–то страшный миг Мир сжался в последние дни, часы и минуты моей мамы и брата, чтобы затем снова раздвинуться, дойдя до крайнего края.

А что там — за ним? Пропасть? Либо новый виток вочеловечения человека?

Я знал, что случилось. Знал, но не спрашивал. Быть может, смутно догадываясь, что вопрос этот раньше или позже взломает биографию, требуя переменить не взгляд на жизнь, а саму жизнь. «Раньше или позже» могло быть только личным. Самоисповедью, близкой к самодопросу. Кто ж без вопиющей надобности решится на это?..

«Кто я есть?» Нет, не так я спрашивал. И если в конечном счете так, то, преодолевая не один соблазн остановиться на полпути. Ведь я из того несостоявшегося, загубленного поколения, которое годами отучали задавать ВОПРОСЫ БЕЗ ОТВЕТА, те самые, которыми только и дано породниться с другими, — также спрашивающими.