Еврейский вопрос — он ведь неотделим от присутствия, существования евреев. Правомерно ли в таком случае, что русский вопрос — вторая голова еврейского? Если так, то мы отсекаем целые века русской истории, в которые не вставал и русский вопрос, но обязуемся ответить, когда он приходит? И чем провоцируется? И почему?

Когда? В связи с Польшей Каткова? Внутренним замещением поляков на евреев? Тем более, что есть смежность: первая область размещения евреев в России — польские земли. Тогда почему и чем так уязвлял польский вопрос? Почему мог его заменить еврейский?

Поляки были болью и занозой России.

Лучшее в России отстаивало независимость поляков, лучшее в России страдало от польского нетерпения и польской радикальной гордыни.

Лучшие в России всегда были против антисемитизма. К лучшим в России антисемитизм возвращался своего рода бумерангом — отклоняя их от какого–то большинства, которое по своим таинственным причинам могло легко попасться на антисемитский крючок. Дело здесь действительно в большинстве или в той легкости, с какой попадались? От хорошей ли жизни заглатывали наживку? И почему?

Знал ли Гоголь, что предвосхищает по сути еврейский вопрос, когда говорил, что вся Россия видится ему огромнейшим пространством с единственной почтовой станцией и смотрителем, что гаркнет:«Лошадей нет!».

Еврейский вопрос — некий поворот русского вопроса, проекция его, неожиданная и неизбежная. Но вопрос–то сам чересчур внутренний, чересчур кровный и глубоко застрявший.

…Поэтому мне смешно слышать, когда один из знакомых, объясняя феномен нацизма, произносит: да все равно, не были б евреи, были б рыжие или другие… Нет! Не рыжие! Никакие другие! Евреи!!!

Почему?

Евреи раздражают любое единообразие, всякое внутреннее устремление в человеке «быть, как все». Они — не укладываются, они выпирают из ряда, всегда выламываются, раздражая и дразня унификационный синдром…

Они вышли из маленького пространства, теснившего их, а развернулись на таком просторе, который зовет к бесконечности…