Εστι ο ως εμοι δοκει, ου περι ονοματος η αμφίσβήτησις.

Plato, Resp. VII, 533 D350.

На обложке изображение Гераклита, орнамент из Парфенона и крупными греческими буквами написано: «Λόγος».

Что это?

Читаю статью за статьей, за крупным шрифтом мелкий, за мелким рецензии, за рецензиями анонс второго выпуска и широкие обещания дальнейших многочисленных благодеяний варварскому народу русскому — и с изумлением вижу, что обманут во всех своих ожиданиях: никакого Гераклита, никакого Λόγος’а, ни одной пылинки со священного Парфенона.

Из–под греческой маски, наскоро и неловко надетой, всюду красуется знакомое: Made in Germany351.

Чтобы попасть в Афины, необходимо «перелететь»

«…на крыльях лебединых

Двойную грань пространства и веков…»352

Это далекое и трудное путешествие составителям нового философского альманаха показалось, очевидно, «несовременным». «Крыльям» они предпочли билеты II–го класса, «двойной грани» русско–немецкую границу, античным Афинам современные: Фрейбург, Гейдельберг, Марбург, Вюрцбург и прочие университетские города несвященной Германской империи. Запасшись там философическими товарами самой последней выделки, они приехали в Россию и тут, окруженные варварством, почувствовали себя носителями высшей культуры, обладателями той единой, в себе согласной, столь блестяще в Германии разработанной, научной философии, во имя которой все бывшее в России объявляется не бывшим, все настоящее не настоящим, а будущее признается лишь в той мере, в какой философская Россия успеет запастись германскими фабрикатами и преодолеть ими, как неким лекарством, свою хаотическую, стихийную иррациональность.

Мы вовсе не против свободы «передвижения». Всякий волен, особенно в период «Lehrjahre» и «Wanderjahre»353, вояжировать как угодно: Фрейбург предпочитать Афинам, Марбург — Александрии. Но к чему маскарад? К чему греческая маска — величайшего значения — на малозначительном современном немецком лице?

Скажу больше: я даже не против маскарада. При хорошем режиссере и маскарад может быть интересен, значителен, нужен. К сожалению, за бледной греческой маской, впопыхах надетой, составители «Логоса» являют лицо угрюмое, неоживленное, скованно–проповедническое. У них нет свободы движения, талантливой легкости проявления. Расин тоже маскарад. Но его «Федра», несмотря на всю «ложноклассичность», по справедливому признанию Достоевского, изваяна из мрамора354. Составители «Логоса» с первой же строчки забывают о греческой маске и «маскараде» и с заученной тяжеловесностью наставляют, выговаривают, учат, морализируют, зарывают в могилу живое. Они ничего не творят, ни в одной из статей не дают ощутить in actu355того, о чем говорят. Бесконечные пожелания, отмежевывания, подходы, приготовления — а к чему, не ясно. Это «что» — к которому все составители «Логоса» готовятся и приступают и о котором непрерывно говорят в «будущей форме» — о котором мечтают и воздыхают — это таинственное «что» ни разу не воплощается в форму раздельных, философски ясных и уловимых положений. Оно так и остается невысказанным. Но это невысказанное «что» рисуется воображению авторов «Логоса» грандиозным, колоссальным, монументальным, и оно–то и питает тот пафос пренебрежения и презрительного невнимания, который пышно цветет даже в десятистрочных рецензиях или в пятистрочных примечаниях. Они воспевают еще не выстроенные укрепления «научной философии», прославляют их еще не осуществленную несокрушимость и, как бы в гипнозе, не замечают смешного несоответствия между тем, что имидействительносказано, и тем, что имхотелось бысказать, но что, к сожалению, ими не только не сказано, но даже и не намечено к философскому выявлению в сколько–нибудь определенных чертах. А между тем пыл воинственного пренебрежения соразмерен не тому, что ими сказано, а тому, что имине сказано,и это составляет самую неприятную сторону «Логоса». Не будь этих необоснованных притязаний, не будь этих презрительно–пренебрежительных взглядов на русскую действительность в ее прошлом и настоящем — появление «Логоса» можно было бы только приветствовать: появился философский альманах с определенно немецким направлением, с девизом «научная философия». Ну и слава Богу! Ура не закричим, но читать будем с удовольствием. К сожалению, весьма скромному и безобидному содержанию «Логоса» претенциозно предпосылается огромная вывеска; бледные, ничем не замечательные статьи вставляются в ярко притязательные рамки; очередной номер обыкновенного философского журнала, даже не талантливый по выполнению, искусственно раздувается самими авторами до степени культурного события, до степени нового важного факта в историческом самосознании России. Это может вызвать иллюзии, а иллюзии, как иллюзии, всегда нежелательны. Вот почему, вместо того чтобы ограничиться краткой рецензией, мы пишем статью и подвергаем «Логос» разбору, которого смело могло бы не быть, если бы составители «Логоса», следуя своим собственным принципам, ограничились только «рациональным» и не привнесли в свое предприятие «иррациональных» — чтобы не сказать — нерациональных мотивов.

I

Начнём с «маски». Многим она может показаться по существу безобидной. Логос так Логос — не все ли равно? Что касается до меня, то если бы мне насыпали между зубов целую горсть песку и заставили его жевать, то эту операцию я бы перенес с большим спокойствием, чем священное имя Логос на обложке нового Альманаха.

Альманах под названием «Логос» появляется в центре России, живущейрелигией Слова, религией Логоса.Почти две тысячи лет православный Восток таинственно носит в себесвятынюрелигии Слова. Эта святыня утверждена и раскрыта подвигом величайших святых, начиная с апостолов и фиваидских пустынников и продолжая (но не кончая) таким молниеносным свидетелем Слова, как св. Серафим. В глубочайшем, иератическом молчании скрыта эта святыня. Она всяподземлей. Как подземная она могла и даже должна была остаться неизвестной для тех, кто существующее мерит простыми, так сказать физиологическими, глазами. И то, чего не видитэтимиглазами, считает за несуществующее. Но эта динамическая подземная святыня православия была не раз в истории Востока предметом статическогофилософскогосозерцания. Невидимые лучи этой святыни озаряли видимым светом горные вершины христианского умозрения. Если, по терминологии Востока, πάντων τελειστάτη η των αγίων φιλοσοφία356, то следующую (вниз) ступень философского совершенства занимают те, кто эту последнюю, ужеосуществленнуюмудрость — σοφίαν κατ’ενέργειαν —созерцалиумом, издали, как Обетованную Землю. Из массы великих творцов и создателей умозрительного богословия Востока назову более крупных и замечательных: это неизвестный автор «Ареопагитик», св. Максим Исповедник, св. Григорий Нисский.

И тут нельзя с достаточной силой [не] подчеркнуть один замечательный факт: как только философская мысль христианского Востока подходила к созерцанию подземной святыни православия — она мгновенно и сознательно вступала вживую стихию Логоса.С юношеской силой и неповторимой свежестью, осознанной эллинскими мыслителями, Логос становится неотъемлемой частью христианского сознания и, углубляясь, преображаясь на православном Востоке, раскидывается в широковетвистое, пышное дерево глубочайшего умозрения. Когда один из самых крупных философов Запада Эригена создает свою систему, которая вызывает невольное изумление в большинстве исследователей как непостижимое «чудо IX–го века» — то это объясняется только тем, что Эригена с гениальной чуткостью оценил совершенное в области мысли Востоком и приник с священной жадностью к «libam sacro Graecorum nectare fartam»357. И вся эта мудрость — сознательная и принципиально осмысленнаяфилософия Логоса.

Если составители «Логоса» могли и должны были не знать мудрость Слова в высшем ее аспекте — в энергии чистого подвига и существенного усвоения Предвечной Истины, если они с своей точки зрения имели условное право игнорировать эту мудрость как несуществующую — то ониобязаныбыли знатьо философииЛогоса. Пусть философия эта в своем историческом развитии и значении исследована слишком недостаточно, во всяком случае далеко не соответственно своим истинным размерам. Пусть внутренняя суть философии Логоса остается непонятной большинству современных исследователей. Но уж не настолько она неисследована, чтобы философски образованному человеку нашего времени могло бы быть неизвестным,чтотакое Логос. История Логоса в античной философии исследована с достаточной полнотой. Христианская философия Логоса — вот чтовыясненодействительно мало. Но самый факт дальнейшего и богатого развития античного зерна Логоса на христианской почве настолько известен, что стал трюизмом.

Почему же составители нового альманаха остановились на названии «Логос»? Звучное слово? Хорошая вывеска? Но позволительно ли даже в самой юношеской погоне за звучным словом заходить такдалеко?Что общего между «Логосом» «Мусагета» и Логосом, имеющимсвою определенную, более чем двухтысячелетнюю историюв философском сознании человечества? И если ничего общего нет, допустимо ли хотя бы с точки зрения литературных приличий игнорировать эту более чем двухтысячелетнюю историю тем, кто считает себя преимущественными носителями философскойкультурыи сторонниками не какой–нибудь, а строгонаучнойфилософии? Культурность должна воспитывать уважение к тысячелетним культурным фактам, а научность требует, чтобы слова и термины, в которых факты эти закрепились, без всякой нужды, фантастически не употреблялись в качестве простой литературной маски.

Логос в кавычках исчерпывается без остатка идеями кантианства. Эпигон эпигонов, он с юношеской порывистостью бегает по старым дорожкам, проложенным гением Канта и трудолюбием немцев второй половины XIX века, обращенным в любимые места философических прогулок для всех, кто философскую одаренность отождествляет со способностью и наклонностью к ежедневной 10–часовой кабинетной работе.

Кантианство есть завершениерационализма.В некоторых пунктах своеголичногомировоззрения Кант преодолевал рационализм, и этими поворотами в глубине философии Канта гениально воспользовался Шеллинг, пытавшийся из пустыни сухого и узкого рационализма вывести философскую мысль Европы «в широкое поле объективной науки».

Но кантианство (а не мировоззрение Канта) всецело умещается в рамки рационализма. Его единый принцип — своеобразно осознанный, самодержавный ratio, который в новой философии кладется во главу угла и становится единственным органом философского исследования.

Ratio есть попытка неверного и не всецелого самоопределения мысли. Живая стихия мысли, обладающей действительной автономией внутреннего, ничем внешним не обусловленного самоопределения — в концепции рационализма превращается в мертвуюсхему суждения,лишенную всякой активности, всякого внутреннего «начала движения». «Рассудок не судит, судит лишь воля»358. — Эта формулировка Мальбранша ярко вскрывает самую сущность рационалистической концепции мысли. Будучи сам в себе неподвижен, лишенный внутренней жизни, не совпадающий с действительной сущностью мысли, ratio ведет лишьпризрачную жизньв сознании новой философии как некая аберрация, как неосуществленная попытка неудавшегося самоопределения. Но, будучи сам в себе призрачен, ratio, становясь единственным господином и нераздельным владыкой философского сознания Нового времени, постепенно разрешает всю совокупность действительности впризрак,в непонятно закономернуюиллюзию.Последовательно развивая начала, заложенные в самой сущности нового европейского мышления, Беркли принужден признать материальную субстанциюнесуществующей.Последовательно развивая принципы философии Беркли, Юм с неизбежной логичностью приходит к признанию, что душевная субстанция не существует совершенно так же, как и материальная. Ratio в своем последовательном завоевании европейской мысли приводит, таким образом, к пышному, яркому расцвету универсальногомеонизма.Этот расцветший в Беркли и Юме меонизм принципиально и окончательно закрепляется в трансцендентализме Канта.

Итак, составители «Логоса», примыкая к традициям главного русла европейского мышления, всецело находятся во власти двух основных принципов всей новой философии, нашедших в кантианстве свое завершение: первый, явный, всепроникающий принцип —рационализм,второй, из него вытекающий, тайный и скрытый, но столь же всепроникающий принцип —меонизм.

Как же относится к этим двум принципам Логос восточного умозрения, т. е. единственный подлинный Логос, ибо история философской мысли не знает другого?

Основным тенденциям европейского мышления Λόγος античный и Λόγος восточно–христианского умозрения можно противопоставить какпрямуюпротивоположность.

Ratio есть результат схематического отвлечения. Рассудок Ивана, Якова и Петра берется всреднемразрезе. Нивелируется то, чтовсемприсуще, чем рассуждаютвсеивсегда,и, тщательно избегая индивидуальных отклонений, мы получаем безличную, отвлеченную, мертвую схему суждения, называемую ratio. Принцип составления этой схемы —количественный.

К осознанию Λόγοςʼа приходят совершенно иным путем.Потенциальноприсущий всем, онактуалендалеко не у всех и далеко не всегда. Чтобы δύναμειν όν Логоса перешло в ενεργεία όν359, необходима та интенсификация сознания, на которую способны лишь гений и вдохновение. Но потенция гения и вдохновения присуща каждому человеку, ибо, по справедливому утверждению Вейнингера, каждый может быть гениальным в отдельных жизненных проявлениях. Логос — это не средний разрез — этовершинасознания. Это не отвлечение, это восхождение по ступеням все большейконкретности.Это — не начало, в безразличии которого тонут все многообразияличности,это живая стихия, в которой личность раскрывается и углубляется. Внутренний принцип Λόγοςʼа — качественный.

Но эта противоположность между Λόγος’ом и ratio стушевывается перед противоположностью еще более глубокою.

Существо Λόγοςʼа состоит в егобожественности.Это не субъективно–человеческий принцип, а объективно–божественный. Λόγος — это предвечное определение Самого Абсолютного. Бог, непостижимый в своем существе; Бог, возвышающийся над всякой мыслью и именем; Бог, о Котором можно сказать, что Онесть,но нечтоОн есть; Бог, непостижимость Которого даже над новой землей грядущего Царства навеки раскинетсятаинствомнового неба — Бог христианстваизначальнобыл Логосом εν αρχη ην ο Λόγος360. Предвечно сущее Слово, Которое Само о Себе говорит: Аз есмь сый361, явилось тем творческим принципом, в Котором и Которым сотворено все существующее. Вселенная, космос есть раскрытие и откровение изначально сущего Слова. Будучи этим раскрытием и откровением, мир в самых тайных недрах своих «логичен», т. е. сообразен и соразмерен Логосу, и каждая деталь и событиеэтогомира есть скрытаямысль,тайное движение всепроникающего божественного Слова. Логос как началочеловеческогопознания не есть Логос другой, отличный от Логоса существенно–божественного. Этотот же самыйЛогос, только в разных степеняхосознания.

Человек, поднимающийся к «логическому» сознанию, т. е. приходящий к сознанию в себе Логоса, уничтожает разрыв между мыслью и сущим (разрыв — фатальный для ratio), ибосебясознает как божественно–Сущее. Здесь действительно осуществляется перипатетическое το αυτό εστι το νοουν και ωοούμενον362. Отсюда коренной и универсальныйонтологизмв философии Логоса, черта колоссальной важности. Для приверженцев философии Слова самое понятие Истиныонотологично.В противоположность меоническому рационализму, говорящему о каком–то призрачномсоответствиичего–то с чем–то (как показывает Лосский, доктрина «соответствия» проникает и трансцендентальную философию Канта), восточное умозрение признает истину —бытиемв Логосе, т. е.бытием в Истине,каковое бытие возможно лишь чрезстановлениеЛогосом, чрез благодатьсущественногоусвоения Слова. (Таково гносеологическое значение религиозного термина θεωσις363). Отсюда та совершенно уждая и непонятная новому философскому сознанию Запада364, но глубоко последовательная в себединамическая теория познания,по которой степень познания соответствует степени напряженностиволи,степени существеннойустремленностик Истине, и по которой в лестнице Богопознания, т. е. познания Сущего, далеко всех превышают герои и подвижники духа —святые.

Онтологизм восточного умозрения свое осуществление находит в прагматике христианского подвига, а подвиг есть глубочайшее раскрытие и утверждение всех творческих и существенных сторон личности, этого ядра космической жизни.

Мы видим, что бездной разделены ratio и Λόγος. Их можно только противополагать. Меонический рационализм составителей «Логоса» коренным и принципиальным образом ничего общего не имеет с логизмом и онтологизмом действительной философии Λόγος’а. И ставить марку Λόγος’а на рационалистическом предприятии — это значит обнаружить или отсутствие всякого музыкального слуха, или отсутствие серьезной осведомленности в истории философии.

II

Я намеренно остановился подольше на «маске». Это не придирка к неудачному заглавию. Это раскрытие корня целого ряда недоразумений.

Новому альманаху предпосылается 16 страниц «от редакции». В этих 16 страницах редакция «Логоса», естественно, формулирует своиосновныетенденции и старается дать отчет вмотивахвсего издания.

Для того чтобы оправдатьнемецкийхарактер журнала, редакция «Логоса» сочла себя вынужденной наскоро расправиться с прошлымрусскойфилософской жизни. В результате этой расправы получается, что русская мысльникогда не была свободной,что русская философия — это«постоянное рабство при вечной смене рабов и владык»,что единственный русский философ Вл. Соловьёв был не философ, а только лишь личность (!). Словом, бедные скифы ничего интересного в области философии не представляют, и для того чтобсо временемони могли что–нибудь из себя представить, им необходима школьно–немецкая выучка. Составители «Логоса» проникнуты возвышенным чувством культуртрегерской миссии и готовы без конца учить, учить и учить.

Обойдем молчанием «тактическую» сторону этого редакционного предисловия. Лучше молчание, чем гнев и взволнованность.

Будем говорить по существу.

Если б рационализм былединственной формой,а меонизмединственным содержаниемфилософской мысли — если б новая европейская философия была единственным типом философствования, редакция «Логоса» была бы совершенно права. В России действительнонеторигинальных и крупных представителей меонического рационализма. Это факт любопытный и замечательный. В России обольщались и увлекались фосфорическим блеском западной философии всегда таланты второстепенные и третьестепенные. В схоластическом меонизме, в путах которого бьется европейская мысль, интересная именно этой своей борьбой, для русского сознания есть какая–то непереваримая горечь, есть что–то абсолютно неприемлемое. С колоссальной жаждой бежал из России на Запад гениальный В. С. Печерин. Он попадает в Берлин в самый блестящий период германского умозрения. Он с жадностью и восторгом вливает в себя мудрость одного из величайших представителей меонического рационализма — Гегеля.

«Мощный дух времени, дух европейской образованности осенил меня своими крылами; я слышу его повелительный голос… Теперь я могу отдохнуть и после рабочих ремесленных дней отпраздноватьвоскресеньенауки вбогослуженииидеям. И сколько содействует такому развитию дух общественного мнения, обнаруживающийся в книгах и журналах, и особенно преподавание здешних профессоров, которое основано на идеях и насквозь проникнуто идеями!»

И все эти восторги тонут в безмерности русской тоски. Через два года углубленной и страстной мысли Печерин пишет своим друзьям:

«Верьте мне, господа:даже и в философии(к. п.) немцы пошлый народ»365366.

Русская философия занимаетсреднееместо между философской мыслью Запада, находящейся в неустанном течении и порыве, и философской мыслью Востока, парящей в орлиных высотах и находящейся в неустанной напряженности вдохновенного созерцания. Русская философская мысль должна раскрыть Западу безмерные сокровища восточного умозрения.

Россия занимает исключительное положение. Она изнутри существенно православна. Все тело народное проквашено религией Слова. Наша кровь мистической наследственностью оплодотворена скрытыми семенами созерцательных и волевых достижений великих Отцов и подвижников Церкви. Так, Чехов, сознанием живший вне всякой религии, во внутреннем τόνοςʼа своих художественных созерцаний существенно православен.

И в то же время Россия существенно культурна. Чтобы держаться в пределах темы, буду говорить лишь о философии.

«Философий нынче столько же, — говорит о немецкой философии один из авторов «Логоса», — сколько философов; каждый считает себя руководителем «нового» и притом единственно ценного направления. Друг с другом нынешние немецкие философы считаются лишь постольку, поскольку находят друг в друге опору, одинаковый образ мыслей» (стр. 251).

Тот же автор в другой статье говорит: «После возвращения к Канту немецкая философия расщепилась на множество отдельных тенденций,из которых каждая полна самонадеянности и философского самодовольства»(стр. 199)367.

Чрезвычайно характерные признания! В какой разительной противоположности с этим слабым интересом друг к другу находится напряженноевниманиевсех русских философов к западной мысли. Историческая конкретность философии Вл. Соловьёва и величайший интерес его ко всем изгибам европейской мысли, взятой во всем ее многообразии — я смело говорю — совершеннобеспримерныво всей истории философии. Соловьёв не историк. Историки чистые, конечно, превосходят Соловьёва точностью и детальностью своей исторической осведомленности. Соловьёв — гений философского творчества, создавший обширнейшее и законченное философское миросозерцание. Кто же из философов Запада, сколько–нибудь равный ему по величине, может быть поставлен с ним рядом по насыщенности своей мысли всем прошлым философии? Историки как таковые воспроизводят историю мысли механически, внешне. У Соловьёва с несравненною силой усвоение прошлого становится внутренним —организуется.Невольно вспоминаются слова Достоевского о Пушкине368. Как в Пушкине поражает исключительная способность перевоплощения, необычайная отзывчивость ко всем своеобразиям веков и пространств — в этом и состоит всечеловечность поэзии Пушкина — так в Соловьёве поражает гениальная легкость, с которой он понимает почти с полуслова целые мировоззрения, и необычайная многосторонность мотивов и интересов его философской мысли. Все мышление Соловьёва изнутри проникнуто пламенным стремлением к всечеловечности.

Глубокое внимание к западной мысли, исключительнаязаинтересованностьвсеми продуктами философского творчества Европы и в то же время, можно сказать, субстанциальная пронизанность религией Слова, роднящей нас с «логизмом» восточнохристианского умозрения, — вот что составляет поистине оригинальную почву русской философской мысли, почву, которая объясняет и все особенности русской философии от Сковороды369до кн. С. Н. Трубецкого и открывает для дальнейшего философского творчества в России безбрежные перспективы.

Историческое столкновение ratio и Λόγος’а, неминуемое и неизбежное, может произойти лишь в России. Ибо Россия своей культурностью ввела и продолжает все в большей степени вводить в себя европейское начало рационализма, проникающего собой всюновуюкультуру Европы; своей религией существенно и неотъемлемо внедряла в себя восточное начало божественного Λόγος’а. В мире жить эти две враждебные друг другу стихии не могут. И кто со вниманием оглянется на наше прошлое, тот увидит, что вся русская философская мысль, которая захватывает и великих создателей нашего художественного слова, представляет из себя различные моменты в развитии уже начавшейся борьбы между ratio и Λόγος’ом. И только с точки зренияэтой борьбыможет быть осмыслено наше прошлое и правильно осознаны наши обязанности перед грядущим.

В органическом соответствии с оригинальностьюпочвырусская философская мысль характеризуетсятремяосновными и яркими тенденциями.

1. Форма и содержание мысли нераздельны. Мысль, которая игнорирует свои содержания, силясь от них отвлечься, и которая в силу самой природы своей никогда неможетэтого сделать, впадает в ложную отвлеченностьот жизни,отрешенностьот сущего, т. е.состояниемеонизма.Русская философская мысль в противоположность этому рационалистическому стремлению к дурной отвлеченности была всегда существенноконкретна, т. е.проникнутаонтологизмом,естественно вытекающим из основного принципа Λόγοςʼа. Эта онтологическая конкретность русской мысли проявляется двояким образом:

а) с одной стороны, она достигает мировых всечеловеческих вершин в глубоко философском творчестве Тютчева, Достоевского, Толстого. Она же обусловливает любопытную черту:отсутствие систем.Всякая система искусственна, лжива и как плод кабинетности меонична. Меоничность в философии Вл. Соловьёва проявляется именно там, где он, оставляя путь интуиции, обольщается миражом систематичности. И наиболее меоническим русским философом был Чичерин, ratio которого, первенствуя, стремился к универсальной систематичности. Русские мыслители занятысамоймыслью, а не ее искусственным обрамлением. Вот почему такой громадный ум, как Хомяков (которыйпри желаниимог создать десятки «систем»), раскрывает себя в размышлениях о сущности православия. Вот почему блестящая, яркая мысль Чаадаева осуществляет себяв философии истории(русской и всемирной) и молчит о другом; б) с другой стороны, эта жизненная конкретность русской мысли в борьбе с меонизмом нового европейского мышления делает ряд замечательных попыток защитить принципиальный онтологизм от всех нападок ratio и поразить ratio его же оружием. Я имею в виду глубокий анализ идеи причинности в «Положительных задачах философии» Л. М. Лопатина, тонкую защиту этим же самым мыслителем онтологической точки зрения как в основных, так и в частных вопросах психологии, анализ идеи бытия, данный Козловым, и оригинальное обоснование «конкретного идеализма» кн. С. Н. Трубецким, автором прекрасного философско–исторического исследования «Учение о Логосе».

Принципиальным онтологизмом проникнуто как изумительноцельноемировоззрение «русского Сократа» Г. С. Сковороды, так и всеобъемлющее, универсальное миросозерцание «русского Платона» — В. С. Соловьёва.

Если мы прибавим к этому, что отдельные направления нового западноевропейского рационализма (материализм, позитивизм и в значительной мере Кант) были подвергнуты уничтожающей и детальной критике в русской философской литературе, то станет окончательно ясным, чтоонтологизмрусской философской мысли проявился с неоспоримою ясностью.

2. Λόγος — принцип объективно–божественный. Осознание Λόγος’а есть сознание Божества. Всякое осознание Λόγος’а поэтому существеннорелигиозно.Отсюда — второй основной чертой русской философской мысли являетсяглубокая и коренная религиозность.Объяснить эту религиозность соображениями посторонними — это значит ничего не понимать. Это значит обвинять целый народ в лице крупнейших носителей его сознания в скрытом, упорном лицемерии.

На Западе есть немало философов глубоко религиозных — всякий гений так или иначе религиозен. Но их религиозность коренится в их личности, а не в самом принципе их философствования. Этот принцип, т. е. ratio,безрелигиозен;поэтому философы западные в своей религиозности прибегают или к системе двойной бухгалтерии (Декарт, Бэкон, Локк), или к системе принципиальной несоединимости религии с философией (Кант). Единственным философом Запада, делавшим гениальные, героические попытки пробиться из отрицательного рационализма к положительному «логизму», был Шеллинг, кстати сказать, совсем не изученный и почти замолчанный на Западе. Но Шеллинг, и этого нельзя забывать, находился под влиянием Баадера, тяготевшего — как это ни странно — к православию — Баадер открыл Шеллингу немецкую мистику, которая, как и вся средневековая мистика Европы, находится в зависимости от христианской мистикиВостока.Таким образом, существенный «логизм» этой мистики Шеллинг косвенным образом почерпал с Востока.

Но то, что косвенным образом повлияло на гениального Шеллинга и открыло новые возможности перед европейской мыслью — это самое было историческойпочвой,взрастившей всю русскую философскую мысль. И русская философская мысль, существенно устремленная к «логизму»,должнабыла быть не случайно, асущественно религиозной.

Приводить пример религиозности русской мысли и как бы доказывать эту религиозность — это значит ломиться в открытые двери. Вне всякой религии у нас остаются лишь таланты второстепенные и третьестепенные — не творцы и созидатели, а передатчики и «просветители».

3. Λόγος как принцип божественный для своего усвоения человеческим сознанием предполагает ту динамическую теорию познания, которая высшее осуществление свое находит в прагматике христианского подвига. В свершении этого подвига безмерное значение святых. Но всякое, даже самое отдаленное и приближенное, сознание Λόγοςʼа предполагает как свое необходимое условие сверхобычную напряженностьличнойжизни, повышенное онтологически–жизненное самосознание. Мудрость Слова не может быть данапомимоличности. Она раскрываетсячерезличность ивличности. Всякое усвоение Λόγοςʼа связано поэтому с внутренней борьбой, с вольным подвигом, напряженность которого приводит в движение и этим движением выявляет самые глубокие и обычно скрытые стороны духа.

Отсюда становится понятной третья яркая и основная черта русской философской мысли. Это то, что можно назватьперсонализмом русской философии, т. е.подчеркнутая значительность личности ее творцов и создателей.

Г. С. Сковорода, полный священного огня «теомант»370(как его называют Хиждеу и Арх. Гавриил), гораздо значительнее и больше своих глубоко оригинальных и замечательных философских творений. Печерин или Гоголь не написали ни единого «философского» произведения, но жизнь Печерина проникнута такой огромноймыслью,такойсознательной идеей,чтофилософскаязначительность этой жизни превышает целые тома самых блестящих сочинений. Последние годы жизни Гоголя, в которые разыгрывается его религиозная драма (а корни этой драмы вовсейего жизни), полны огромной философской глубины. Субстанция мысли неизменна. Мысль остается мыслью независимо от того, выковывается ли она на «медленном огне теоретического размышления» или же, облитая кровью, страдальчески извлекается из самых душевных недр. В самодовольстве пребывают те, кто думает, что мысльдействительнатолько за кабинетным столом. Когда Слово, проникая внутрь, завладевает всей полнотой человеческих переживаний, оно выражает себя не пером и не одними устами, а божественной глубиной и мукой искания, соразмерного значительности мысли — индивидуализирующего эту мысль и движущего всею жизнью избранника.

От этого мысль не затемняется, как думают рационалисты, а углубляется, не гибнет, а растет.

Печерин и Гоголь ничего «философского» не написали. Достоевский и Соловьёв написали много гениальных томов. И что же? Личность и у Достоевского, и у Соловьёва высится над всеми их творениями, остается неисчерпанной, хранящей по–прежнему тайну, которую не могут вместить никакие слова инамекнутьна которую может только слово поэта или художника.

Оценивать поэтому русскую философскую мысль только тем, чтосказаноинаписано,не принимая во внимание богатейшие обертоны тайн и намеков, ее проникающих, это все равно что оценивать начатую статую только по видимой форме и по количеству металла, в ней заключенного, игнорируя громадность невидимого замысла и богатство предстоящих возможностей.

Персонализм русской мысли имеетсущественный,а не случайный характер. Тайны Сущего раскрываются в недрах личности. Божественное Слово, проникая всего человека, по существу не может всецело выразиться в том, что в человекенеесть все — т. е.в сознании.Сознание, даже творческое, гениальное, в некоторых отношениях поражено афазией, ибо тишину нельзя выразить никаким звуком и молчание нарушается словом. Но тишина не нарушается чувством и молчание сохраняется в действии. Вот почему мало знать, что написали и что сказали Гоголь, Достоевский или Соловьёв, нужно знать,чтоони пережили икакони жили. Порывы чувства, инстинктивные движения воли, выраставшие из несказанной глубины их молчания, нужны не для простогопсихологическогоистолкования их личности (так сказать, для полноты биографии), а для углубленияв «логический» состав их идей.Для рационалиста присутствие переживания или индивидуального тона мысли есть признакпсихологизма, т. е.затемненности и порабощенности мысли. Для «логиста» нижний, подземный этаж личности, ее иррациональные основания, уходящие в недра Космоса, полны скрытымСловом,т. е. Λόγος’ом. Логос надземный, т. е. уже воплощенный в слове, питается непрерывно Логосомподземным, т. е.еще не воплощенным; и личность, в своих вершинах достигая Логоса надземного, в своих мистических основаниях погружена в те темные глубины Сущего, которые потенциально насквозь «логичны», насквозь проникнуты потенцией Логоса, ибо «без Него ничего не начало быть из того, что начало быть»371.

Логос, примиряя правду крайнего и абсолютного индивидуализма с принципиальным универсализмом (органическое сочетание этих двух крайностей абсолютно невозможно в рационализме), требует существенного внимания не только кмысли, звучащей в словах, но и к молчаливоймысли поступков, движений сердца, к скрытой мысли, таящейся в сложном, подвижном рисунке индивидуального лица.

Итак, вот три черты, оригинально характеризующие русскую мысль: онтологизм, существенная религиозность, персонализм.

В истории новой философии и в современности русская философская мысль прочно заняла совершенно особое, исключительное место. Это факт внутренний, но уже совершившийся. Земля не перестала двигаться оттого, что схоластики XVI столетия были убеждены в противном. И факт оригинальности и значительности русской философской мысли не может превратиться в «меон» оттого, что схоластики XX века очень хотят его замолчать.

III

«Мысль наша никогда не была вполне свободной и вполне автономной. Основные принципы русской философии никогда не выковывались на медленном огне теоретической работы мысли, а извлекались в большинстве случаев уже вполне готовыми из темных недр внутренних переживаний» (стр. 1, 2).

Редакции «Логоса» «темные недра внутренних переживаний» представляются, очевидно, в виде огромного мешка, в котором«готовыми»хранятся «принципы», убеждения, чувства и движения воли. Если хозяину какого–нибудь мешка, например Хомякову, хочется возыметь какую–нибудь «философию» — или собственное мировоззрение, ему не нужно ни о чемдумать,не нужно никакого напряжения теоретическоймысли(думают и мыслят только в Германии!); ему достаточно запустить руку в мешок своих собственных переживаний, нащупать там среди прочих «готовых» вещей «православие», и православие в полном вооружении, как Афина из головы Зевса, появляется на Божий свет и становится основой мировоззрения Хомякова.

Нужно иметь огромную смелость, чтобы в стране Достоевского с такой решительностью провозгласить теорию «мешка готовых переживаний». Я просто теряюсь и не знаю, чему больше удивляться: глубине ли психологических концепций или смелости, с которой на основании этих концепций редакция «Логоса» утверждает, что славянофильство, напр[имер], «глубоко значительный принцип синтеза» превратило «в мрачную деспотию взаимно порабощенных сторон духа, в деспотиюозлобленных и завистливых рабов»(стр. 2).

«Но так оно и должно было быть: освобождают только свободные» (стр. 3). Т. е., другими словами, рабство славянофилов было закоренелым и коренным. Они по существу были рабы, а не просто порабощены. Ибо «освобождают только свободные». Если вместо освобождения философия принесла славянофилам порабощение, то именно потому, что онине были«свободными». Обладая безмерной свободой суждения (бумага все терпит), редакция «Логоса» не находит свободы мысли и в Соловьёве, а все остальные направления русской философии характеризует как «постоянное рабство при вечной смене рабов и владык» (стр. 5).

Итак, несвобода, вечная порабощенность, завистливое рабство — вот какими чертами характеризует редакция «Логоса» русскую философскую мысль.

С точки зрения стерилизованного трансцендентализма в этих суждениях, быть может, и есть какой–нибудь смысл, но с точки зрения восточного понятия о Λόγος’е все заявления редакции «Логоса»о свободе мысли,которая будто бы отсутствует в России и процветает в Марбурге и Фрейбурге, представляются сплошным недоразумением.

Что такоесвобода мысли?Возможно ли самоепонятиесвободы мысли с точки зрениярационализма?

Постараемся отвлечься от публицистической окраски, приданной редакцией «Логоса» своим заявлениям и очевидно рассчитанной на какой–то «раек»; будем говорить лишь о существе дела.

Существо дела необычайно любопытно, можно сказать, парадоксально, и странно, что оно до сих пор остается как–то в тени.

Свобода мысли, автономия мысли…чьеймысли,какоймысли? На этот вопрос кантианство с его принципиальным дуализмом дает очень странный ответ.

Всякое содержание сознания для Канта и кантианства естьтолькоявление. Если весь внешний опыт феноменализируется чрез необходимое отнесение к пространству, то с такой же необходимостью и безызъятностью феноменализируется ивесьвнутренний опыт чрез неизбежное отнесениек времени.Но всякое содержание сознания, будучи только явлением, всецело подпадает под власть универсальной категории причинности. Причинность же связана с необходимостью, т. е. с отсутствием свободы.

Спрашивается, в каком смысле употребляется редакцией «Логоса» выражение «свобода мысли»?

Ведь мысль есть одно из данных внутреннего опыта, одно из содержаний сознания —как же она может быть свободна?Проблематическое понятие свободы может быть прилагаемо только к «вещам в себе», только к ноуменам, и если в мысли ничего ноуменального нет, если она только феноменальна, то свобода ее так же призрачна, как свобода камня, «свободно» падающего к земле. Не познавшие этой призрачности могут в сладком самообмане называть мысль свободной. Но ведь кантианцыпрозрелив истинную, т. е. только феноменальную природу всякойчеловеческоймысли — как же они могут говорить освободемысли?

В их устах это толькориторика,некрасивое либеральничанье, нефилософский пафос оратора, привлекающего на свою сторону ложными обещаниями, которых он не в силах выполнить.

Если бы кантианство обладало философской искренностью, оно должно было бы давно объявить, что мысль человеческая принципиальнонесвободна,никакой автономией не обладает и всякие разговоры о мнимой свободе мысли есть überwundener Standpunkt372.

Когда Шопенгауэр признал за мыслью свободную силу коренного прозрения, то это была громадная (хотя и гениальная) непоследовательность, совершенно разрушившая самые основы теории познания Канта. Эта сила коренного прозрения предполагает туметафизическую свободумысли, котораяабсолютнонедопустима с точки зрения кантовской философии, ибометафизическая свобода мыслиможет обозначать только то, что не все содержание сознания феноменально, что внутренний опыт в своих корняхноуменален.

Итак, редакция «Логоса» не могла говорить о свободечеловеческоймысли, т. е. о свободе той мысли, которая дана во внутреннем опыте людей — одним из созданий которой является философия. О какой же другой мысли могла говорить редакция «Логоса»? О мысли «трансцендентальной»? О той мысли, котораяникем не переживается(ибо всякое переживание феноменалистично), котораяни одному человекуне дана (но ведь составители «Логоса» люди — значит, и им трансцендентальная мысль не дана, т. е. неизвестна) и о которой поэтому начеловеческомязыке нельзя сказатьничего(а ведь редакция «Логоса» хочет говорить все же на языкечеловеческом)?

Но допустим нелепость. Допустим, что понятие такой трансцендентальной, никем не переживаемой, никому не данной меонической мысли —возможно.Чему поможет это допущение?

Пусть эта мифическая трансцендентальная мысль свободна. Какое дело до этой свободынам,людям? Как может наша человеческая философия, например немецкая или русская, быть свободной или несвободной, если человеческая мысль по существу никогда не может быть трансцендентальной? Если «трансцендентальная мысль», становясь достоянием человеческого мозга, перестает быть чистой и, так оказать, «пачкается» оттого, что ее мыслит человек, то трансцендентальная мысльтрансцендентна сознаниюи человек принципиально не может стать обладателем трансцендентальной мысли, т. е., значит,никогдане может обладать реальной и не словеснойсвободоймысли.

И раз проникновение «трансцендентальной мысли» невозможнони в одинчеловеческий мозг, почему же делать какое–то особое исключение длярусскоймысли, почему «мрачную деспотию завистливых рабов» не распространять навсюфилософскую мысль, и на немецкую, и на античную?

Если русская мысль несвободна только потому, что несвободнавсякаячеловеческая мысль, на каких основаниях редакция «Логоса» бросает обвинения в несвободе как специфическую особенность именно русской мысли? Раз мысль несвободна у всех и лишена автономии принципиально, тогда в категорию завистливых и озлобленных рабов должны, конечно, попасть и все участники «Логоса», но тогда какой смысл во всем предприятии?

Совсем иное понимание свободы мысли вытекает из восточного понятия о Λόγος’е. Здесь мысль человеческая признается истинно свободной, подлинно автономной, ибо мысль человеческая, поскольку оналогична, т. е.поскольку она освобождается от порабощённости ассоциациями и от мнимой логичности ratio (это освобождение необычайно трудно и требует напряженного восхождения) — в существе своембожественна.Чтобы достигнуть божественного ядра мысли, нужнанапряженностьмышления. Не всякая мысль божественна, но всякий имеетпотенциюбожественной мысли. Мысль свободна отрицательно в стремлении к божественному своему ядру, в постоянном недовольстве всем данным и неосмысленным. Мысль свободна и положительно, когда, достигнув высот, начинает парить в напряженности актуальногосозерцания.Эта свобода мысли ужеабсолютна, ибо здесь мысль становится ноуменальной, извечно рожденной и навеки негибнущей; natura creata non creans373остается внизу, и мысль сознает себя живой творческой частью великой natura creata creans374.

Мысль, поскольку она логична,тонична, т. е.напряженна, активна. В своей напряженности достигая Λόγοςʼа, она находит в себе ту положительнуюсвободу,которая принадлежит ей по существу как ноумену, как живой части Сущего, как «вещи в себе».

Только с этой точки зрения можно признать действительнуюсвободучеловеческой мысли, и только с этой точки зрения может быть обосновано самостоятельное и царственное существованиефилософиикак«безусловнонезависимой и в себе уверенной деятельности человеческого ума» (В. Соловьёв). Рационализм же, принципиально отнимающий у мысли всякую свободу, этим самым принципиально низводит философию на степеньслужанки,«ancillae» — и навсегда отнимает у мысли самую возможностьбезусловнонезависимой деятельности.

Редакция «Логоса» с наивностью смешивает две абсолютно различные вещи: освобожденность мысли от всякого содержания (что означает смерть мысли, т. е. свободу от мысли) и свободную силу мысли одолевать и усвоять себекакое бы то ни былосодержание.

Оригинальных представителей мысли, стремящейся к освобождению от всякого содержания, мы в России действительно не находим. Мы уже говорили об этой черте. Если редакция «Логоса» считает это отсутствием свободной и автономной мысли в России, то это показывает, как догматична и узка точка зрения нового журнала и как мало он сознает истинный смысл своих собственных воззрений.

Русская философская мысль, проникнутая логизмом, всегда сознавала существенную свою свободу и никогда не нуждалась в том, чтобы ее кто–нибудь «освобождал». Уже первый русский философ Сковорода прекрасно понимал существенную метафизическую свободу мысли и в духе восточного учения о Λόγοςʼа, обосновывающего эту свободу, говорил:

«Всякая мысль подло, как змия, по земле ползет;но есть в ней око голубицы, взирающее выше вод потопных на прекрасную ипостась истины»,т. е., другими словами, внутреннее око мысли сквозь призрачную феноменальность жизни свободно умеет прозреть «прекрасную ипостась» истинно Сущего (объясняю, следуя самому Сковороде).

Только тот, кто освобождается из рационалистического миража и ощущает в себе in actu «око голубицы», т. е. «логизм» — только тот может с философским правом без пустого бренчания словами говорить о существеннойсвободе мысли.Вне понятия о Λόγος’е свобода мыслинемыслима.Всякие разговоры о свободе мысли в пределах рационалистического мировоззрения есть только игра словами.

IV

Редакция «Логоса» скорбит, что в России нет «философской традиции», и вместе с миссиейосвобождениярусской философской мысли она хочет возложить на себя миссиюсозданияв России прочной «философской традиции». Задача почтенная; только как ее понимать?

Что такое философская традиция? не есть ли это contradictio in adjecto375? Только что редакция «Логоса» говорила торжественно о безусловнойсвободефилософской мысли, и теперь вдругтрадиция!Какая же это свобода, если мысль начинающего философа, вместо того чтобы быть безусловно свободной, вместо того чтобы ко всему подойтисамой, будет двигаться в тех или иных направлениях,предопределенных традицией? Если традиция есть действительная традиция, т. е. если она что–нибудь начинающему философу действительнопередает, то это переданное не есть ужесобственноеприобретение философа и, значит, в этом переданном его мысльиндивидуальноне свободна. Значит, тогда традиция и свобода мысли — враги, ибо сила традиции и сила свободной мысли находятся в отношении обратно пропорциональном. Чем больше первой, тем меньше второй, и чем больше второй, тем меньше первой. Из этого парадокса выход только один. Для того чтобы, воспринимая переданное, т. е. подчиняясь культурной традиции, философ оставалсяиндивидуально свободным(а вне индивидуальной свободы свобода немыслима), для этого необходимо, чтобы была свободасоциальная,т. е. чтобы был —метафизически был —свободный носитель культурной или философской традиции — социальный индивидуум, органическим членом которого являлась бы отдельная личность, в данном случае личность философа. Свобода социального индивидуума, не только воспринимающего достижения отдельных своих членов — человеческих личностей, но и хранящего их вживом«внутреннем» виде и тем сохраняющего их от омертвения — только эта свобода метафизически обусловливает возможность преемственного культурного творчества с сохранением индивидуальной свободы.

Философская традиция при таком понимании является не внешне,а внутренне данным.Результаты преемственных достижений философ находит не вне, не в книгах, не в школьном преподавании, ав себе,в метафизической глуби своего существа, и школа, книги, все внешнее является толькоповодомдля осознания этой глуби, и без нее оставались бы абсолютно непонятными и не могущими быть воспринятыми.

Этот социальный индивидуум, живущий в тайниках истории (а история истекает из таинственных глубейприроднойжизни), естьприрода как Сущее,т. е. та natura creata creans, которая является творческим центром космической жизни. Но этот же социальный и космический индивидуум в своем последнем внутреннем определении естьЦерковь,которая свыше рождается в недрах космической жизни и, воинствуя, становитсявторым,организующим и творящимновое,центром Вселенной.

Такова точка зрения философии Λόγοςʼа. Нужно ли говорить, что она неприемлема для сторонников и поклонников ratio? Что она существенно противоречит меонизму, которым проникнут рационализм в своих воззрениях на социальную и космическую жизнь? Но вне этой точки зрения невозможно обосноватьпонимание культуры как дела свободы.Понятиетворчествастановится иллюзорным, ибо что значит творчество, если оно есть толькоперераспределениеуже данных и готовых элементов, причем перераспределение этопредопределяетсякак в своем общем направлении, так и во всех деталях? На каких основаниях этот процесс предопределенного перераспределения называюттворчеством?Зачем играть словами?

Понятие традиции вне онтологического понимания социальной и космической жизни радикально противоречитсвободе,а вне свободы какая же культура?

Мы видим, что только традиция, понимаемая вовнутреннемсмысле, может быть началом культурным и философским. Редакция «Логоса» понимает традицию узко, как какую–то школу, как непрерывную внешнюю линию прямой и преемственной передачи в сфересознания,что возможно только в секте, в кружке, в оторванной и замкнутой единице. На самом деле традиция бесконечно шире и глубже, ибо предметом передачи является весь опыт человечества, и, кроме того, передается этот опыт не из рук в руки непременно, а иногда через головы нескольких поколений, иногда же через века и тысячелетия. Так Шопенгауэр реципирует буддизм, отделенный от него тысячелетиями, так Эригена философски воспринимает восточную мистику православия, отделенную от него веками, пространством и гранями совсем иной культуры. Но Шопенгауэр и Эригена воспринимали буддизм и православную мистику преимущественносознанием, во всяком случае сознательно; есть же традиция внутренняя, подземная, подсознательная, которая, будучи непрерывной внутри, прерывна извне и вместо школьной зависимости дает ряд культурных явлений, развивающихся в совершенной независимости друг от друга. Присутствие этой внутренней традиции доказывается тем, что в явлениях, не имеющих никакой внешней зависимости друг от друга, обнаруживается поразительноевнутреннее единство.

Редакция «Логоса» обвиняет русскую мысль в отсутствии философской традиции; но, если мы взглянем на русскую мысль с только что развитой точки зрения, мы увидим, что обвинение это совершенно неправильно, ибо внутреннее единство русской философской мысли, о котором мы говорили раньше, несомненно. Соловьёв совсем не знал Чаадаева и почти слово в слово писал то же, что писал Чаадаев. Многие кровные мысли, потом с различными вариантами повторявшиеся последующими русскими мыслителями, выражены Сковородой ярко и выпукло. Кто станет изучать русскую мысль, того поразит любопытный факт: русские мыслители, очень часто разделенные большими промежутками времени и незнанием друг друга,перекликаютсямежду собой и, не сговариваясь, в поразительном согласииподхватывают один другого.

Итак,свободная традиция,которая есть не что иное, каквнутреннее метафизическое единство человечества,мыслимо только с точки зрения философии Λόγος’а. Рационализм же совершенно не в силах, оставаясь при своем меонизме, сочетать традицию со свободой и обосновать таким образомвозможность культуры.Редакции «Логоса», желающей сделать свой журнал «международным ежегодником по философиикультуры»,не мешало остановиться на этих вопросах и, прежде чем предаваться миссионерству и обращению «неверных», сделать хоть неудачную попытку: философски обосновать с точки зрения рационализмавозможностьтех задач, которые она на себя возлагает.

V

Того, кто даже бегло пробежит «Логос», поражает любопытная черта.

Все участники «Логоса» (одинаково, как Риккерт из Фрейбурга, так и Гессен из Петербурга и Яковенко из Рима) — правоверные и увлеченные сторонникимифа о научности.Все они лежат распростертыми ниц перед меоническим, вышедшим из недр позитивизма идолом.

Новое время, вообще говоря, очень мифологично. Те, кто думают, что время мифов прошло, что только Античность и Средневековье в своей младенческой наивности отдавались во власть мифологии — что Новое время из–под власти этой освободилось — жестоко ошибаются. В Новое время мы видим возникновение целогоцикламифов, целого рядамифологем,и все различие, колоссальное и существенное, этих мифов и этих мифологем от античных и средневековых заключается только в перемене знака положительного на отрицательный. Миф античный и миф средневековый онтологичны, мифы Нового временимеоничны.

Категория мифа нормальна и неизбежна, и потому не миф как миф может быть предметом критики с точки зрения «логизма», а его внутренняя ценность, его сообразность Λόγοςʼу, его символический, ознаменовательный смысл. В мифах Нового времени (которые, кстати сказать, ждут своего исследователя) нас поражает не «мифичность», а меонизм, ибо меонизм не «логичен» и потому бессилен, безумен и гибелен.

Я не могу сейчас исследовать происхождение мифа о научности: я постараюсь только вскрыть его принципиальнуюпротиворечивостьи выяснить его логическуюневозможность.

««Логос»… будет стремиться разрабатыватьнаучно–философскимметодом все эти области» (общественность, искусство, религию) (стр. 11); «мы… должны тщательно различать междунаучной философией в настоящем смысле словаи общим культурным фоном, дающим материал философскому исследованию» (стр. 14).

««Логос»будет резко отмежевываться от всякой ненаучной философии.376(стр. 15).

«Как ни достойны удивления, — говорит Кронер о Бергсоне, — непоколебимая отвага мысли и оригинальное отношение к философским проблемам, но тем не менее такое построение, выдающееся благодаря личности автора, не может считатьсянаучным решением проблемы»(стр. 114).

«…Чтобы в хаосе современной множественности философских построений разглядеть общую сущность и даже значительный прогресс в уяснении задачи и разрешении проблем единой и нераздельнойнаучной философии, необходимо встать на твердую философскую почву, на ту философскую почву, которая впервые позволила и позволяет ныне всякому желающему уразуметь общую сущность и общий смысл всего двухтысячелетнего развития философии, т. е. на почву кантовской трансцендентальной философии, являющейся самосознанием философского мышления вообще»377(стр. 200–201, Яковенко, Рим).

«…Если выбрать детерминантою своего отношения к книге Белогострого научнуюи прежде всего гносеологическую точку зрения, то книгу придется назвать ненаучной» (стр. 281, Степун, Москва).

Во всех этих цитатах с бесспорной и категорической ясностью говорится о какой–тострого научной философии, единой и нераздельной, которая резко противополагается философииненаучнойи с точки зрения которой редакция «Логоса» сыпет свои суждения о русской философской мысли.

Нам кажется необычайно странным, что эта центральная для «Логоса» идея остается совершенно неразвитой. Наиболее смело и резко составители «Логоса» говорят о научной философиив придаточных предложениях,мимоходом, бегло,глотая слова,и философски выяснить, что они понимают под этим странным соединением слов, даже и не пытаются.

Итак, для анализа этой центральной идеи «Логоса» нам остаются только придаточные предложения. Мы имеем только несколько выражений,буквальнымсмыслом которых и будем руководиться в своей критике.

В выражении «научная философия» соединяются в одно понятие два различных и обособленно существующих явления: наука и философия. Как первая, так и вторая вполне определенны и бесспорны в своей фактической данности. Поэтому, взятыев отдельности,они не возбудили бы в нас никакого подозрения. Можно очень разнопониматькак науку, так и философию, ноданностьих как объектов не подлежит сомнению.

Нас поражаетсоединениеэтих двух понятий, и мы утверждаем, чтонетреального объекта, соответствующего этому сложному, искусственно составленному понятию, и не только нет, но ине может быть,как не может быть реального объекта, соответствующего искусственно составленному понятию, «зеленой добродетели» или «кубической музыки», хотя добродетель и зеленые цвета существуют в отдельности друг от друга, так же как существуют в отдельности музыка и кубические предметы.

Что значит слово «научный»? Состав этого термина не логический, а только психологический. Это прилагательное от существительного «наука». Но существует линаука?Будем употреблять слова в логически строгом смысле.Науки, т. е. единой, всеобщей науки — не существует.

Существуютнауки, т. е.отдельные, частные науки: математика, филология, археология. Спрашивается: из частных понятий этих отдельных наук можно ли путем логического отвлечения и обобщения создатьлогическиправильное иопределенноепонятие«науки вообще»?

Если бы участники «Логоса» шли действительно философским путем, они должны были бы прежде всего задать себеэтотвопрос. Они должны были бы представить логический анализ методовкаждойиз существующих наук и как результат сравнительного обобщения данных этих отдельных анализов найти общее понятие науки вообще. К сожалению, они необычайно далеки от такого трудного и, по нашему мнению, невозможного предприятия. Они совершенно не задаются этим вопросом и, усвоив себе лишь психологически значимые стереотипы, совершенно не представляют всей логическойтрудности,чтобы не сказатьневозможноститаких выражений, как «научная философия».

Но если слово «научный» — фиктивно, т. е. бессмысленно и логически неправомерно, то так же бессмысленно и логически неправомерно выражение «научная философия».

Участники «Логоса», очевидно, путаются и, высоко подымая знамя научности, не замечают, что размахивают одним древком, не украшенным никакой «тряпкой».

Основной вопрос можно формулировать так: каждая наука всвоем роденаучна, т. е. каждая наука имеет своюспецифическуюформу научности: так, математика математична, биология биологична, лингвистика лингвистична, археология археологична. Но математика не может быть лингвистична и биология археологична. Общее, что объединяет эти отдельные науки, есть нелогическиполученное объективное понятие научности, а психологически образованное, субъективное понятиенаучного духа,того научного духа, «нежнейшим цветком» которого, по мысли «Логоса», должна являться философия (стр. 6). Но если мы спросим:наученли этот научный дух, т. е. научен ли τόνος научности, — то отрицательный ответ несомненен. Наука научна, но τόνος наукисверхнаучен.

И даже если бы мы допустили, что логически правильное и определенное понятие «научности вообще» было возможно,какие элементыэтого понятия можно было бы правомерно перенести нафилософию?Никакую частьматериальногосодержания этого понятия на философию перенести абсолютно нельзя, ибо материя какой бы то ни было философии данасверхэмпирически, материя же каждой науки данаэмпирически.И потому по материальному содержанию наука и философиясущественноразличны. Значит, на философию может быть перенесена толькочистая форма научности.Но чистая форма, как указано Аристотелем, не может быть мыслима как действительность. Она только возможность, потенция. Но возможность, таящая в глубине своей те или иные формы научных «действительностей», есть то же, что инаучный дух,порождающий и обусловливающий собой realia378отдельных наук. Но мы сказали уже, что дух науки, τόνος научности сверх–или вненаучен, т. е.не научен.

Для рационализма дело проиграно. Философия никогда не может быть научной в томвнешнемпорабощающем смысле, какой придается термину «научность» участниками «Логоса». Но есть у этого терминавнутренний,свободный смысл. Понятие научности, как мы видели, не может быть составленологическимпутем. Но значит ли это, что оно толькопсихологично?Для сторонников ratio — да, абсолютно да. Оно только психологично и как психологичное не заключает в себе ничего «логичного». Для сторонников Λόγοςʼа дело представляется в ином виде.

Понятие «научности»тонично.Тоническое не есть ενέργεια379логическое. Но оно не есть только субъективное, психологическое, человеческое; τόνος научности совпадает с τόνος’ом логичности, а так как истиннологическоеесть божественное, ноуменальное, объективное, то и τόνος логичности не есть только человеческое и субъективное. Его природа — двойственная природа посредствующего платоновского демона —Эроса.Эрос ни Бог, ни человек, ни πενία, ни πόρος380. Мысль, одержимая Эросом, перестает быть только человеческой и,заражаясьбожественным, самастановитсябожественной. В мысли, одержимой Эросом, божественноене даетсяпросто как что–то внешнее и готовое, нонисходити, заражая собой, внутренне усвояется и одолевается как задача, как подвиг.

Τόνος научности, не будучи, таким образом, принципом только человеческим, носит в себепотенцию объективности.Только свободным порывом подвига и вдохновения можно этойобъективностью овладеть.Понятие «научности», полное глубокого внутреннего содержания, с точки зрения философии Λόγοςʼа совпадает, таким образом, с понятиемлогичности, т. е.с понятием того τόνοςʼа который внутренне присущ всем процессам человеческой мысли, находящейся в стремлении и становлении. Но отношение здесь обратное. Не мысль становится ценной оттого, что становится «научной», а наука становится ценной оттого, что реализует и укрепляет в человечестве «логичность», коренным образом осознаваемую философией. Итак, философия должна стремиться не к научности, а кобъективности.Философия первороднее науки не только во времени, но и в идее.

Для того чтобы сделать нагляднее общую мысль о невозможности «научной философии» во внешнем рационалистическом смысле слова, я приведу еще два соображения, имеющих не только психологическую, но и логическую ценность.

Г. Яковенко говорит о какой–то «единой и нераздельной научной философии». Я называю подобный способ выражения меоническим мифологизированием, ибо еще не существующий предмет своей личной веры и своего личного стремления г. Яковенко мифологически переносит в эмпирическую действительность и хочет заставить других поверить в существование того, что существует пока не realiter, а лишь терминологически, т. е. nominaliter381.

Единой«научной философии»не существует.Существует в Германиинесколькофилософий, из которых каждая притязает на исключительную «научность», отрицая научность своих соперниц.

Прежде чем говорить о «единой и нераздельной научной философии», участникам «Логоса» не мешало бы разобраться в чрезвычайно странномфактевзаимно–научного поедания. Метафизики могут спорить (их споры могут смешить лишь толпу), ибо объект метафизики многогранен и бесконечен. Онивсемогут быть правы в своих глубочайших утверждениях. Мыслима и возможна точка зрения, при которой все постижения (а не искусственные построения) метафизиков образуют нечто единое и музыкально–согласное. Но как могут разноречить и взаимно отрицать представителинаучнойфилософии — это нам совершенно непонятно.

По Степуну, «строго научная» точка зрения совпадает с точкой зрениягносеологической(стр. 281). А гносеология, по Яковенко, есть кантовская трансцендентальная философия, являющаяся «самосознанием философского мышления вообще» (стр. 201).

Итак, строго научная точка зрения есть точка зрениятрансцендентальная.Но, во–первых, трансцендентальных точек зрения не одна, а несколько: на нее притязают Коген, Риккерт, имманентизм,расходящиесямежду собою. Во–вторых, — и это, конечно, важнее — эта пресловутая трансцендентальная точка зрения ничего трансцендентального в себе не заключает.

В самом деле, один из трансцендентальных философов, Риккерт, говорит:

«Теоретическая философия, или то, что называют логикой, теорией познания и т. п., исходит из культурного блага «науки». В науке окристаллизовались в течение исторического развития теоретические ценности истины, и только исходя из науки, сможем мы к ним подойти» (стр. 41). То же на странице 133 говорит Гессен.

Мысль другого трансцендентального философа, Когена, г. Яковенко формулирует так:

«Трансцендентальная философия ориентируется нафактенауки» (стр. 203).

Фактнауки, таким образом, абсолютно должен бытьдан, чтобы трансцендентальная философия могла начать свою работу ветряной мельницы, чтобы «праздные гуляки интеллектуального мира» (выражение Бодлера) могли начать свои трансцендентальные похождения.Фактнауки, факт «культурного блага» необходим трансцендентальным философам как своего родатрамплин,оттолкнувшись от которого они взлетают «на воздух» и потом, паря в безвоздушном пространстве, чувствуют себя философами не только трансцендентальными, но и «научными», ибо очутились в пространстве благодарятрамплину фактической науки.

Что нужно быть хорошим философическим гимнастом, чтобы проделывать то, что делают «в воздухе» Коген или Риккерт, — это несомненно, но так же несомненно и то, что философия, исходящая изфакта, не может быть трансцендентальной, ибо все, исходящее изфакта,становится фактичным, т. е.эмпиричным,всецело обусловленнымусловностьюсвоего исходного пункта. Если наука факт, то факт и искусство, факт и религия, факт и природа, факт и все, что нами переживается. В качестве факта все этологически равноценно,и философия, исходящая из факта IX симфонии Бетховена, не менее «трансцендентальна», чем философия Когена.

Идея трансцендентальности есть идеяфиктивная,мыслью неосуществимая, т. е. немыслимая, и если создаются «трансцендентальные» философии, то только потому, что ее творцы, окутав себя туманом слов, проделываютфокус.Производя ряд заклинаний, они показывают, что всесуществующеене может быть исходным пунктом философии. Чтобы не запачкаться, чтобы быть «чистыми», им нужночто–то другое.Внимание читателя отвлечено. Тогда они говорят: мы исходим не из факта треугольника, а изидеи треугольника,règle du triangle382, т. е. из тех внутренних закономерностей, которые мыслятся в идее треугольника. Фокус свершен. Все существующее, т. е. онтологическое, разрежается и дереализируется до той степени, когда глазупростого смертногоонокажетсянесуществующим. Это quasi несуществующее производитвпечатлениеистинной трансцендентальности. Этого достаточно. Получается «строго научная» трансцендентальная философия.

Фокус, т. е. момент передергивания, совершается во фразе: мы исходим не изфактатреугольника, а изидеитреугольника. Всмотритесь в эту фразу и вы увидите ясноскачок.Что такоефакттреугольника, из которого трансцендентальная философиянеисходит? Это есть наша человеческая, фактическаяидеятреугольника, из которой онаисходит!Факт треугольника дан нам в виде нашей идеи треугольника. Спрашивается, из чего исходит трансцендентальная философия: из той идеи треугольника, котораянами, людьми, имеется,или из этой идеи треугольника, которая нами, людьми,неимеется? Если первое — исходный пункт трансцендентальной философиинетрансцендентален. Если второе — мы отказываемся еепонимать.Мы не знаем, из чего она исходит, ее исходный пункт есть ens rationis383, т. е. она ни из чего не исходит.

Исходный пункт философии иливезде,илинигде.Или мысль исходит из себя самой, и тогда философия может начаться в каком угодно пункте действительности,или жемысль в каком угодно своем содержаниинеавтономна, и тогда исходного пункта у философиинет, ибонет самой философии.

Мнимый трансцендентализм участников «Логоса» подтверждает мнимую «научность» их философии, и кто еще недостаточно в этом убедился, тот пусть прочтет следующие утверждения, встречающиеся непрерывно на страницах «Логоса»:

На стр.3 философия названа «достойной хранительницейвысшей правды».

На стр.7 редакция «Логоса» упрекает современную философию эпигонов за то, что, «разрабатывая завещанное ей наследство творческой эпохи, она как бы боится егопоследней глубиныи тщательно избегает казаться робкой мыслью своей техоткровений вечности,которыми светятся великие создания творческих времен».

«Тайныесудьбывелиразные народы разными путями все к той же цели» (стр. 11).

«Выделяявечный смыслвеликих систем наших предков, мы включаем их в себя, а тем самым и себя в непрерывную нить вековой традиции… мы охватываем тем самымвсю бесконечность мирового разумаи проникаемв глубь божественного Логоса»(стр. 16).

Подчеркнутые выражения — для всякого ясно — и не трансцендентальны, и не научны. Они полны чистейшейтрансцендентнойметафизики, и не простой метафизики, амистической.

«Великие силы истории» (стр. 42), «заложенные в объектах культуры ценности» (стр. 40), «культурное благо: наука, в которой в течение времен окристаллизовываются теоретические истины» (стр. 40), — вот обрывки тщательно скрываемой метафизики Риккерта.

Гессен на стр.153 с чувством полной трансцендентальности и научности высказываемого говорит: «Гёте… не мудрствуя лукаво,действительно владел тем последним синтезомжизни, к которому они (романтики) хотели прийти путем разума».

Я, мистик, думаю, что только провидениезнает,владел или не владел Гёте«последнимсинтезом жизни», — но оказывается, что трансцендентальная философия, очевидно, «строго научным» путем проникая «в глубь Божественного Логоса»,знаетоб этом так же прекрасно, как само Провидение, и Гессен, утверждающийабсолютную несказанностьпереживания, умеет, однако, свою трансцендентально–научно–мистическуюинтуициюо Гёте выразить со столь категорической ясностью. В талантливой, но совсем не «трансцендентальной» и не «научной» статье Степуна «Трагедия творчества» на стр.173 говорится:

«В конце концов, все вопросы истории решаются в отдельных и одиноких человеческих душах. Душой романтизма былбезусловноФридрих Шлегель». С этим утверждением можно согласиться, можно и спорить. Но при чем тут «строго научная точка зрения», при чем тут «трансцендентальная философия»?

Такие мистические усмотрения, такие трансцендентно–метафизические утверждения на страницах «Логоса» встречаются в самом обильном количестве. И если я привел наудачу несколько таких утверждений, то не для того, чтобы обратить внимание наслучайныеобмолвки авторов «Логоса». Возьмите какое угодно архитрансцендентальное и архинаучное исследование современного философа, и философский анализ без труда вскроет и в исходном пункте и в дальнейшем развитии гносеологических построений целые ряды самых произвольных и догматических утверждений, и эти утверждения образуют скудную, противоречивую, трусливо скрытую, неискреннюю и потомудурнуюприват–метафизику каждого «трансцендентального» и каждого «научного» философа. Нередко эта скрываемая приват–метафизика не заключает в себе ничего положительного ивсяисчерпывается ненавистью и скрытой злобой к объектам метафизики открытой, искренней и откровенной.

Тоска по не существующему, т. е. не сущему, есть романтизм, и потому участников «Логоса», зачарованных меоном «научной» философии, мы вправе назвать мечтательнымиромантикаминеосуществимой «научности».

В заключение скажу, что, подвергая «Логос» принципиальному и длинному разбору, я чувствовал, что за этим журналом стоит почти вся современная немецкая философия, и потому все сказанное в этой статье, имея болеепринципиальныйсмысл, чем простой критический анализ нового журнала, mutatis mutandis384относится к современным немецким властителям… маленьких дум.