Обелиск. Берлин, 1923.

Небольшая книга в 104 странички. Диалогов только два. Первый «Об основных свойствах русского народа и царственном единстве добродетелей», второй «О прогрессе и социализме». Оба диалога крепко друг с другом связаны. Оба защищают одно и то же миросозерцание — религиозное по своей основе, глубоко положительное по своим этическим тенденциям (Л. П. Карсавин отрицает идею радикального зла327) и широко синтетическое по своим метафизическим заданиям; миросозерцание, в котором ничто ничего не вымещает, а все со всем совмещается в абсолютной реальности положительного всеединства.

При всей философской существенности этой основной мысли Л. П. Карсавина, ценность его диалогов не в ней, а в громадном количестве вращающихся вокруг нее конкретных соображений.

Атмосфера, в которой главная мысль Л. П. Карсавина связывается им со всеми его соображениями, — атмосфера очень живой беседы, блещущей юмором, остротой, парадоксами — большою тонкостью психологических наблюдений и анализов.

Анализ «целомудрия» русского языка и русского чувства «стыда», — раскрытие русского цинизма как «болезни» русского стыда, дедукция русского бесстыдства как стремления России к Абсолютному, связь стилистики Ключевского с психологией камаринского мужика — во всем этом настоящий стиль изустного слова, быстро взлетающего на самые крутые теоретические вершины, но так же быстро и скатывающегося к проблематическим низинкам житейского подмигивания.

«Конечно, дева яснейший и светлейший символ целомудренной души, но все же она прекрасна не как девушка сорока пяти, пятидесяти лет, а в полном цветении жизни с неясным и таинственным желанием брака и материнства».

Особое обаяние карсавинских диалогов заключается, между прочим, и в том, что их живой житейский тон массивно обставлен тяжелой ученостью: во время беседы с полок снимаются и читаются трактаты Бёме, все время цитируются Франциск Ассизский, Блаженный Августин, мелькают имена Канта, Гегеля и других, причем все это соединено не внешне и механично, а органично и внутренне, все живет единою жизнью сложной авторской души и многомерного авторского сознания.

Сознанию этому, насыщенному средневековой атмосферой, искушенному и в богословских, и в философских, и в исторических вопросах, пристрастному к диалектическим тонкостям и построениям, очень чужд, конечно, средний русский интеллигент, демократ и социалист с его культурною беспамятностью и примитивною верою в летящую стрелу прогресса, с его ничем не омраченным оптимизмом и полным отсутствием иронического отношения к себе самому и своему пафосу. Во втором диалоге этому интеллигенту очень достается, но все же его идеи не вполне отрицаются. Конечно, они ложны как самодовлеющие истины, но на своем месте правы и они. Прогресс, отрицающий прошлое, — ложь; но прогресс, стремящийся влить прошлое в будущее, — правда. Конечно, это уже не прогресс, а лишь вариация идеи всеединства, но идея прогресса ведь только и понятна как умаление идеи всеединства.

Если бы определенного философского миросозерцания, обилия конкретных мыслей, психологической зоркости и занимательного тона живой речи было бы достаточно для создания той идеальной формы философских диалогов, которая так удалась Владимиру Соловьёву, — то диалоги Л. П. Карсавина пришлось бы, вероятно, признать совершенными. Однако они, к сожалению, по своей форме от совершенства все же далеки. Для создания совершенной диалогической формы перечисленных свойств очевидно мало. Нужен еще и дар чисто художественной изобразительности. Дар этот обнаружен Л. П. Карсавиным не в достаточной степени: персонажи его диалогов не живые люди; в лучшем случае — они характерные душевные субстанции (автор, скептик), в худшем — инвентари идей (друг, интеллигент).