Берлин: Американское издательство, 1924.

Эта маленькая (104 стр.) книга С. Л. Франка производит большое впечатление. Простая, подлинная и глубокая, она не столько книга (литературное произведение), сколько живой человеческий документ: — исповедь пройденного пути.

В свое время С. Л. Франк не без пафоса восхвалял «Пантеон культуры». Впоследствии он показал себя не только ее красноречивым защитником, но и серьезным работником: — его книги по теоретической философии (в особенности «Предмет знания») принадлежат к лучшим произведениям русской философской литературы. И вот все в корне изменилось. В С. Л. Франке совершилась «переоценка всех ценностей». Не только революция и политика, но вся культура в целом и ее глубочайшая основа: — вера в «идею», — все потеряло свой прежний удельный вес. Не весит, не значит, не влечет, не движет. От всего предварительного, предпоследнего, внешнего бренная душа отворачивается; ко всему этомупропалвкус, все прогоркло. Противен просвещенный шофер, читающий свою газету, неприемлем утонченный поэт, чеканящий в душу свои переживания, неинтересна наука, дрессирующая бездарности.

Тоской и скукой наполняет душу культура, цивилизация, деловитость европейской жизни. Ясно, что всего этого в сущности нет, — что все это химерическая жестикуляция небытия, марево, застилающее от глаз единое на потребу: — родину и Бога.

«Одно родное существо есть, впрочем, у нас всех: это — родина. Чем более мы несчастны, чем более пусты наши души, тем острее и болезненнее мы любим ее и тоскуем по ней. Тут мы ясно чувствуем: родина — не «кумир» и любовь к ней не есть влечение к призраку; родина — живое, реальное существо». И дальше: «Нас может спасти только любовь, — но любовь такого существа и к такому существу, которое не было бы так же слабо, беспомощно и бедно, как мы сами, которое само уже прочно стояло бы на свих ногах и было бы достаточно богато, чтобы поить и кормить наш дух. Мы — бессильные, затерявшиеся в чужой среде дети, и ищем отца и матерь».

Да, родина–мать и бог–отец — вот все, что у нас подлинно есть. Остальное все суета и обман.

Книга С. Л. Франка не теория и философия, не поучение. Она бесхитростный рассказ о пережитом, или, как и говорит сам автор, — исповедь.

Что исповедь не может быть объективной в смысле объективности теории или исследования — ясно. Но и не будучи таковой, она при двух условиях может иметь весьма большее объективное значение. В исповеди Франка оба условия налицо. Во–первых, его исповедь — «исповедь типического жизненного и духовного пути современной русской души вообще», во–вторых, она глубоко искренна. В обоих качествах она заслуживает самого тщательного и серьезного к себе отношения.

Конечно, она кое–что упрощает. Вряд ли русская революционная интеллигенция в эпоху Чехова, Бунина и Горького представляла себе народ в «сусальном» образе Антона Горемыки; вряд ли она когда–либо считала революцию абсолютною ценностью, и уж во всяком случае она неповинна в чрезмерном увлечении идеалом культуры. Пафос русской революционной интеллигенции всегда был в гораздо большей степени пафосом мессианским, чем культуртрегерским. Не думаю, чтобы С. Л. Франк стал это отрицать. Неточность его зарисовки духовного образа русского революционного интеллигента явно связана с тем, что его исповедь — не только исповедь типичного русского радикала, пришедшего ко Христу, но и высококультурного европейца, — пришедшего к России.

Но все эти недостатки совершенные мелочи. И в общем приходится скорее удивляться справедливости Франка к носителям так страстно отвергаемых им ныне настроений, чем сетовать на его озлобленность и слепоту. Со скорбью об их заблуждениях, но и с «уважением, которое заслуживает даже самая ложная и зловредная вера», вспоминает он о «рати мучеников, добровольно принесших себя в жертву Молоху революции». Он ясно видит, что непобедимость революции «объяснима только из тойпламеннойверы, во имя которой тысячи русских людей, красноармейцев и рабочих, шли на смерть, защищая своюсвятыню — революцию». И даже к неприемлемым для него идеалам демократии он относится не с полным отрицанием, а с раздвоенным чувством: «может быть, ихнужно признавать…но поклоняться им больше невозможно…»

Относительная эта справедливость, думается, все же свидетельствует о том, что Франк не принадлежит к столь часто встречающимся ныне людям, которые всего толькожитейскипередвинулись слева направо, а к тем, совсем не многим, у которых этот сдвиг действительно связан с перемещением всего мироощущения с политической поверхности жизни в ее религиозную глубину. Религиозная глубина, как таковая, никакой правде враждебна быть не может, ибо всякая, хотя бы такая относительная правда, а в том числе, конечно, и политическая, только и живет своим отношением к правде абсолютной, к религиозной глубине жизни.

Несмотря, однако, на безусловность и древность этой истины, книга Франка ее как будто не подтверждает. От «Крушения кумиров», безусловно, остается впечатление, что от живой встречи с Богом нет никакого религиозно подлинного и праведного пути к общественной и политической жизни.

Правильно развенчав политику, революцию и культуру в качестве ценностейабсолютных, С. Л. Франк не оправдал их в качестве ценностейотносительных, и начертав путь восхождения от «кумиров» жизни и культуры к Богу живому, он не показал пути нисхождения от встречи с Богом к революционно укорененному деланию и строительству, к конкретным политическим идеалам. Против этого в конце концов ничего нельзя было бы иметь (не во всякой же книге могут и должны быть разрешены все вопросы!), если бы сам Франк некоторыми своими положениями не делал по не намеченным им путям нисхождения некоторых, как будто бы случайных, но симптоматически весьма существенных и не совсем безопасных шагов.

С. Л. Франк сам пишет: «Лишь тот, кто умеетясноотличать абсолютное от относительного… сможет производить целесообразный отбор в мире относительного и оценивать разные средства и пути по их подлинной пригодности».

Казалось, что из этих весьма правильных слов должно бы следовать положение, что политикой должны заниматься все люди, для которых она дело совести и для которых она связана с последними религиозными глубинами их жизни. Но тут в мыслях С. Л. Франка происходит некоторый, не совсем ясный поворот. Противник всякой культурной секуляризации, он вдруг оборачивается в вопросах политики определенным защитником профессионализма и предоставляет все дело общественного устроения жизни каким–то «специалистам научного знания и общественного опыта», верить в религиозную глубину которых у него вряд ли есть какое–либо основание. «Вообще говоря — все общественные, политические, социальные принципы на свете относительны.Дело специалистов, людей научного знания и общественного опыта расценить относительное значение каждого, степень его полезности или вредности, условия и формы, при которых они могут оказаться целесообразными или которые, наоборот, делают их неуместными». В этих неожиданных словах безусловно кроется какое–то странное недоразумение. Но пойдем дальше. С. Л. Франк предлагает кесарю отдавать кесарево, а Богу — Божие. Но тут опять возникает сомнение: — кто же будет решать вопрос о границах?Специалистыкесарева дела или те, «чья жизнь согрета подлинною верой»? «Была бы только осмыслена общая цель бытия, — пишет С. Л. Франк, — была бы жизньсогрета подлинной верой,дающей мне радость,бодрость и ясность, и тогдая уже сумею построить свойдом, установить внешние условия и порядок».

Но если так, то почему бы той, согретой верою русской душе, в русле которой ведет свою речь С. Л. Франк, не сказать хотя бы несколько слов о том, каким быть нашему дому, каким нам его желать и строить. Но нет, этих слов в книге Франка не слышно, а вместо них звучит какая–то совсем другая проповедь, убеждающая нас в том, что реальная жизнь, которая «как–тофактически сложилась и органически выросла,приспособиласьк реальной человеческой природе»… «имеет огромное, безмерное преимущество передо всякими отвлеченными идеалами».

К уже отмеченной вере С. Л. Франка в специалиста политики эти сумеречные, усталые слова присоединяют еще и веру в какую–то мудрость обывательского терпения. И от этого становится как–то грустно. Неужели же уход от кумиров политики и культуры и встреча с живым Богом ведут к вере в ученого «политспеца» и к старому русскому рецепту: терпеть и не мудрствовать лукаво. Думаю, что этот поворот субъективно в книге Франка, быть может, неизбежный и психологически в ней даже оправданный, по существу дела все же совершенно случаен. Если бы это было иначе, это было бы страшно. Ведь и теперешняя советская жизнь как–то «фактически» сложилась. Неужели же и она имеет «огромное», «безмерное» преимущество над всякой «идеализацией»? Неужели же мы вправе отойти от нее в сторону и предоставить ее переустройство каким–то «специалистам» кесарева дела. Не ясно ли, что нет, не ясно ли, что проблема политического и государственного устроения России сейчас для всякого русского человека величайшая национальная и религиозная проблема, которую должны решать не одни профессионалы–политики, а все русские люди и прежде всего те, что на опыте последних лет пришли к разделяемому и Франком убеждению, что все относительное может быть прочно построено только на основе абсолютной жизни в Боге.