Лев Шестов умер в 1938, Бердяев в 1949; и вот, когда в феврале этого года закрыл глаза Федор Степун, целое духовное движение подошло к концу. Оно представляло «другую Россию» по сравнению с большевистской Россией, а потому неминуемо должно было завершиться в изгнании. Первоначально и оно было революционным в своем отношении к царской власти. Но как религиозно–философское течение оно питалось российско–православной набожностью, вдохновляясь пророчествами Достоевского и одновременно продолжая традицию мистико–спекулятивной философии Германии. Степун, его последний и энергичный представитель, стал также, издав незадолго до своей смерти книгу «Мистическое мировоззрение» (Мюнхен, изд–во Ханзер. 1964), его историком.

В своей великодушной манере Федор Степун признавал, как сильно он обязан немецким университетам. Было бы справедливым и не слишком уж дорогим для немецких университетов тоже признать, что ему они обязаны еще больше. Как почти все русские мыслители XIX столетия и нашего времени, был он воспитан на немецкой академической философии, прежде всего на немецком идеализме. В своих воспоминаниях он рассказывает о своих студенческих годах в Гейдельберге с восхитительной смесью теплой привязанности и дистанцирующего юмора — в той манере человеческой любви, что исключает сатиру, которая была ему весьма свойственна. Изгнанный со своей Родины, смог он там, где когда–то юношей получал образование, на каждый полученный им фунт принести большие проценты. Степун стал немецким академическим преподавателем. В богатой и бурной духовной жизни 20–х годов он вырисовывается как фигура, равная по рангу таким духовным выразителям эпохи, как близкие ему Пауль Тиллих, Мартин Бубер, Романо Гвардини, Теодор Хекер и др. Плечом к плечу с ними он боролся за освобождение основных понятий духовной и религиозной жизни от общепринятых все заглушавших искажений, которые — злое наследство предвоенного общества — грозили задушить ее смысл. Это было время цветения философии жизни. Что соединение слов «философия жизни» есть по сути тавтология, никто не показал нам лучше, чем русские мыслители, и первый из них — Степун. В каждом его слове и мысли пульсировала жизнь цельного человека — доброго и благородного, очень гордого и все же смиренного. Вопрос о возможности познания, вопрос о сущности искусства, о смысле войны и революции, о значении брака, вопрос о Боге — все эти волновавшие его проблемы принадлежали ему не разделенными друг от друга исследовательскими областями, но находились в живой связи одна с другой и с его личным опытом — страданиями и триумфом этой богатой и высшей старческой мудростью наполненной жизнью.

Степун не делал противоречившей своему мыслительному темпераменту попытки — представить систематическую взаимосвязь волновавших его вопросов и проблем познания. Тем не менее основные линии его мыслей составляют ясный и запечатлевающийся узор. Одна проблема, лежащая в основе всех других, заключается для отдельного [человека], для народа, для человечества в том, что личное бытие должно учреждаться на основании, которое все сущее освобождает из себя, несет, хранит и поддерживает. Но скрытая сущность [бытия] в своем отношении к этому требованию является к людям поначалу как соблазн. Этот соблазн сказывается в лукавой маскировке — такой, например, как эрос, т. е. любовь, разрушающая любимый предмет, как восстание, т. е. воля к мнимому обновлению, а в действительности к разрушению, как страстное желание красоты, которое, вместо того чтобы прославлять жизнь, манит нас от жизни прочь. Степун — наследник романтизма — распознавал разнообразные формы искушения и соблазна в себе самом и в исторических потрясениях нашего времени, став господином над ними. Он был метафизик по происхождению, но его метафизика завершилась в верующем послушании. Когда на своем восьмидесятилетии он говорил с нами, осмелился он, назло всем катастрофам, сквозь которые он должен был пройти, назвать свою жизнь счастливой. Он имел право на такую смелость: он казался нам, — насколько такое можем мы, не выглядя безумцами, выговорить, — Хранимым, Любимым Ребенком Богов.

Степун, будучи изгнанником, пришел к нам в такое время, когда мы, немцы, потеряв наше надежное и гарантированное существование, были глубочайшим образом потрясены. Мы ощущали его, эмигранта, поначалу просто как умного, одухотворенного человека, вскоре как братского по духу чужеземца, наконец, как Нашего, посланного нам в нужное время. Профессура в Дрезденской технической высшей школе поставила его тогда на немецкую академическую почву. Там я в доме общего коллеги и друга, Рихарда Кронера, познакомился с ним. Затем настало время коричневой тирании, и Степун был вынужден сложить с себя должность преподавателя. Во всяком случае в этом пункте походила диктатура Гитлера на ленинскую: точно так же не могла терпеть свободу мысли и следующую своей совести личность. Затем, после краха гитлеризма в 1945 г., Мюнхенский университет предложил ему, давно ставшему знаменитым, новую академическую родину. Его курс лекций назывался «История русской духовности». На самом деле стоял он на кафедре как человек, который в себе самом воплощал историю российской духовности и который благодаря этому своему духовному достоянию (будучи при этом философом и увлекательным докладчиком) знал, что говорить. Тема его специальной лекции, которую он однажды громко объявил, звучала как «Начало русского символизма» или нечто в этом роде, и один коллега заметил: любой профессор при подобной теме может рассчитывать в лучшем случае не более, чем на тридцать слушателей. Фактически пришло более трехсот. Студенты открывали сначала профессора Степуна, а уж потом, через него, историю российской духовности.

Немецкий университет обязан своей силой и жизненностью той лучшей части своих преподавателей, которые по своему формату и смелому покрою своей личности не совсем вписывались в академические рамки. К этим строптивым донорам жизни принадлежал Федор Степун. Конфронтируя с фетишизмом филологической науки, он проявил себя как, если воспользоваться формулой Данте: anima disdegnosa. И за эту его гордую бескомпромиссность мы его и любили.