Москва: Книгоиздательство «Мусагет», 1910. 650 с.

Большая книга. Безусловно итог и отчет; быть может, обещание и обязательство. Общее впечатление, с одной стороны, чего–то чудовищного, громоздкого; с другой — чего–то чудесного, почти магического. Книга распадается на две части. Первая устремлена навстречу последним вопросам. Она устанавливает формы искусства, анализирует его смысл и с громадною, отчасти насилующею властью конструктивной фантазии вскрывает все богатство культурных достижений как эмблематику сокровенного смысла–символа. Вторая, напротив, как–то целомудренно уходит от последних вопросов. В ней автор стыдливо запирается в лабораторию. Становится кропотливым, бесконечно трудоспособным экспериментатором, устанавливает новые приемы стихотворного анализа и создает таким образом свои поразительные статьи: «Лирика и эксперимент», «Сравнительная морфология ритма» и т. д.

По прочтении обеих частей книги образ поэта–мыслителя странно двоится. Некий пророк, сбрасывающий свою иератическую мантию и облекающий себя в рабочий лабораторный халат. Не алхимик ли? И действительно, все здание разбираемой книги как бы овеяно духом Средневековья. Овеяно духом Средневековья, но возведено на совершенно ином основании. Основание это погружено глубоко в землю. И жаль взрывать ее. Как цветами, увивающими все, поросла она и украсилась удивительными образами и сравнениями поэта; как утреннею росою, грустно туманною, увлажнилась несравненным лиризмом. Но сделаем то, что делать грешно: взроем цветущую землю; и мы увидим, что все философское «возведение» Белого покоится на прочном основании кантианства, истолкованного в духе телеологического нормативизма Виндельбанда и особенно Риккерта. Отклонение от Риккерта заключается лишь в том, что этический волюнтаризм этого мыслителя, который в «предмете познания» только шумит, как ветер в макушках леса, мешая всей системе окрепнуть в ее сокровенных корнях, осмысливается Белым как всепорождающий корень всего риккертианства. Конечно, это крупная ошибка. Но кто запретит поэту–мыслителю смотреть на колеблемые ветром вершины дерев, когда шумом своим они приветствуют раннее утро, вместо того чтобы опускать взоры свои к темным корням. Ясно, что если выбрать детерминантою своего отношения к книге Белого строго научную, и прежде всего гносеологическую точку зрения, то книгу придется признать ненаучной и с гносеологической точки зрения несколько хаотичной. Но если перенести, как оно и должно, центр кристаллизации всех ее идей за пределы строгой научности, то ее случайный хаос определится как органический синтез. Безусловно, «Символизм» — книга, написанная не философом (в современном смысле этого слова), но во всяком случае эта книга написана для всех современных философов. Безусловно, «Символизм» — книга, написанная дилетантом в философии. Но, читая ее, начинаешь минутами соглашаться с известным утверждением, что всякое творчество сопряжено с дилетантизмом. Раскрывая скобки профессионализма, мы невольно меняем все минусы труда Белого на плюсы его как творца.