Три тома воспоминаний Ф. А. Степуна, писавшихся им с 1937 по 1948 г. и недавно вышедших в мюнхенском издательстве Кезель («Vergangenes und Unvergängliches. Aus meinem Leben»). охватывают без малого полвека. Это — поданные сквозь призму личной биографии обширные и ярко набросанные полотна русской и иностранной, деревенской, студенческой и общественной, интеллектуальной, литературной и артистической, военной, политической и революционной жизни.

Личность их автора — одна из любопытнейших среди последних могикан дореволюционной России. Своими генеалогическими корнями он уходит в Прибалтику и Францию, бытовыми — в безвозвратно ушедшую дворянско–помещичью Россию, религиозными — в протестантизм и православие, а умственными и духовными — в немецкий романтизм и послекантовский критицизм и в тот комплекс нашей дореволюционной жизни, за которым уже упрочилось имя русского культурного ренессанса начала ХХ века.

В Федоре Степуне, несомненно, есть многое от Ленского: и романтический туман, и гейдедьбергская ученость, и пылкий ум, и исполненная блеска речь и даже длинные артистические кудри. Таким, несмотря на годы, встает он перед нами со страниц своих воспоминаний и с предпосланного им портрета. Присущая Ленскому странность ума компенсируется у Федора Степуна его парадоксальностью, сопутствующей любви к слову вообще и к красному, в частности. Он и сам признается, что был в молодости безусловно эффектным оратором, «т. е. оратором не совсем хорошего вкуса». Эта страсть к талантливым эффектам осталась, в сублимированном виде, и в «Прошедшем и непреходящем». Только к парадоксам «не совсем хорошего вкуса» можно отнести, например, заявление автора о том, что хотя Россия во времена крепостного права страдала меньше, чем в годы коллективизации, Ленин войдет все же в историю в качестве «истинного реализатора Манифеста об освобождении крестьян 19 февраля 1861 г.».

Меньше всего, однако, Федор Степун — политик и революционер. Хотя он и стал в 1917 г., довольно случайно и ненадолго, тем и другим сразу, — связанным с эсерами революционным политиком, но к лагерю русской революционной интеллигенции он по–настоящему не пристал. Находясь очень часто в социалистической среде, Федор Степун видел у марксистов — «неправильность их социологического метода», а у социалистов–революционеров — «отсутствие всякого метода». При этом его, патриотически–убежденного россиянина, отталкивал тот факт, что у русской революционной демократии не было подлинного чувства к образу, душе и судьбе России: «Все помыслы и все страсти были отданы здесь революции, ее закреплению и «углублению»». Когда его преподаватель всеобщей истории балтиец Леберт говорил, что русская история есть не что иное, как деспотизм, ограниченный убийством и смертью, Федор Степун знал, что это ложь, ибо «русская автократия была все же подлинно либеральным режимом». Но он жил в то время, когда в каждой русской семье, начиная с царской и кончая пролетарской, был, под тем или иным покровом, хотя бы один революционер. Захваченный духом времени, этим «таинственным, нигде точно неуловимым и все же сильнейшим фактором мировой истории», Федор Степун с головой окунулся на несколько месяцев в революционную стихию февраля, но очень быстро, — а в «Прошедшем и непреходящем», как будто, и окончательно, — протрезвел. За единичными исключениями, его оценка февральских деятелей и, в особенности, Керенского — очень отрицательная. Несколько сложнее отношение к самой революции. По его собственному признанию, ни к чему в жизни он не имел столь противоречивого отношения, как к Февральской революции. И все же ему ясно, что Октябрь был зачат Февралем: однажды случившись, «буржуазная» русская революция неизбежно должна была привести к «пролетарской».

Была ли, однако, революция 1917 г. вообще неизбежной?Или,опуская сложные проблемы исторического детерминизма и индетерминизма, еще проще: была ли революция 1917 г.необходимой?На этот вопрос Федор Степун, непосредственный участник тех событий и ученый–социолог, отвечает: нет, не была. Революция есть, прежде всего, порождение неудачной войны, без этой последней не было бы и революции. Ибо на скудной почве добытой все же в 1905 г. свободы появились новые люди, возникла новая жизнь, отвоевывавшая все большие позиции и у революции, и у реакции и крепнувшая, в свободе и творческом труде, с каждым годом. За восемь лет, отделяющих революцию 1905 г. от начала великой войны, Россия пережила огромный прогресс во всех областях культуры, хозяйства и даже социально–политических отношений. Этот прогресс, если б он продолжался беспрепятственно и дальше, устранял всякую необходимость в революционном изменении дореволюционного строя. Но такова уж диалектика человеческого общества, что «революции побеждают всегда тогда, когда они в действительности уже не нужны».

Три тома «Прошедшего и непреходящего» дают три различных образа России: дореволюционный (1884–1914), военный (1914–1917) и революционный (1917–1922). Но в них нет уверенности в достаточном знании теперешнего — советского — облика России и нет предчувствия ее пореволюционного образа. Этот будущий образ России для Федора Степуна все еще непредставим, несмотря на то, что он, как и все старые русские эмигранты, только то на чужбине и делал, что старался «разгадать загадку Сфинкса». Несмотря на внешнюю осведомленность о том, что происходило в Советской России, «мрак перед нашими главами не расступился». Ни военнопленные, ни новые эмигранты, ни так называемые перемещенные лица ожидаемого ответа, по мнению автора, не принесли. Ибо «тьма, объявшая Россию, заметна и в их душах». При таком подходе к вопросу трудно полагаться и на то литературно последовательное, но практически бездейственное, а потому недостаточное, заключение, которым заканчивается книга Федора Степуна: «Таким образом, нам ничего другого не остается, как и дальше страдать о России, в надежде, что из этого страдания нам со временем достанется истинное знание». Вернемся поэтому от настоящего и будущего — к прошлому.

Характеризуя русского человека, Федор Степун пишет, что «дар творческого изобретения, очень распространенный в русском народе, приводит к смешению правды и лжи в некое нерасторжимое единство». Правда и ложь были перемешаны и в творческом взлете русского духа в начале этого века: в так называемом русском культурном ренессансе. И все же, сравнивая европейскую и, в частности, немецкую богатую духовную жизнь двадцатых и начала тридцатых годов с русской девятисотых и десятых, Федор Степун твердо заявляет, что «нигде в дальнейшем я не встречал столь серьезной, глубокой духовной жизни, как в прежней России».

В философии две основные новаторские тенденции того времени были представлены «Логосом» и «Путем». Руководители «Логоса» видели свою задачу в сближении между русской и западноевропейской мыслью и в профессионально–научном углублении русской философии. Федор Степун был представителем «Логоса», но признает большую популярность «Пути» как русского умонастроения, целиком экзистенциального. Читая воспоминания Федора Степуна, непосредственно ощущаешь, как много было в этом знаменосце «Логоса» от его тогдашнего идейного противника — «Пути». Можно смело сказать, что у Федора Степуна, бывшего в России проводником германского романтизма и критицизма, а в Германии — русского интуитивизма и экзистенциализма, — не одна, адвефилософских души. Такова и кривая его философской биографии: в начале Логос, в конце — Путь.

Хорошо знавший большинство деятелей предреволюционной русской культуры и очень верно сказавший о них «что ни человек, то модель», Федор Степун дает в своих воспоминаниях богатейшую галерею этих моделей. Однако, когда немецкий критик мюнхенского «Зюддойче Цайтунг» писал об этих воспоминаниях: «Иногда кажется, что читаешь Толстого, иногда Тургенева, затем снова Достоевского или Белого. Но это всегда Степун», — то он был прав только отчасти. Ибо для определения дарования и литературного стиля самого Федора Степуна простого перечня этих имен недостаточно, вернее, — их слишком много. «Прошедшее и непреходящее» позволяет дать вполне самостоятельную характеристику автора. Основная особенность дарования и литературной манеры Федора Степуна естьсочетание художественного образа с философской, социологической и культурно–исторической характеристикой.Он достиг подлинного мастерства в том, что назвал когда–то «артистической практикой духовного портретирования». В этом духовном портретировании современной ему эпохи и ее деятелей и заключается, пожалуй, главный интерес и главная ценность воспоминаний Федора Степуна.

«Прошедшее и непреходящее» знаменательно еще и тем, что книга подводит итоги, — правда, частичные, так как обрывается 1922 годом, — жизни и творчеству ее автора. Портретируя других, автор портретирует и себя. Это удел всякого художника, в том числе и философа–художника, каковым является Федор Степун. Оказавшись перед этими итогами, невольно задаешь себе вопрос, почему хорошо известный не только старшему поколению русской эмигрант, но и немецкому культурному миру писатель, философ и социолог Степун остался все же как–то в стороне от более или менее всемирной известности. «Прошедшее и непреходящее» дает некоторые необходимые для ответа на этот вопрос элементы. Несомненно, причина и во внешних обстоятельствах — не только в политической, но и в культурной изоляции от остального мира Германии, в которой, после высылки из Советской России, обосновался наскоро уже три десятка лет Ф. А. Степун. Но объяснение и в душевно–духовном укладе самого Федора Степуна. Многосторонняя талантливость мешала ему сосредоточиться на одной какой–либо области творчества: литературе, театре, философии или науке. При этом раздвоение происходило и в другом, значительно более общем и глубоком, плане — противоположения жизни и творчества. Эта последняя тема, в ее отвлеченно философском, как и в ее конкретно жизненном аспекте, всегда привлекала к себе внимание и Федора Степуна. Одна из старых его книг так и называется: «Жизнь и творчество». Творчество, наряду с любовью, было одним из центральных переживаний его жизни, а жизнь — основным источником его творчества.

Но, в отличие от большинства деятелей русского культурного возрождения, духовная установка Федора Степуна — философский артистизм, а не философский эстетизм. На его художественных образах лежит печать артистического интеллектуализма, а на его философских и научных построениях — не только интеллектуального, но и подлинного артистизма. И если существуют артисты–философы, то Федор Степун, большой мастер слова и словесного портрета, естьфилософ–артист.Это его основная черта — одновременно его слабость и его сила.