М.: Новая Москва, 1923.

Библиотека Современников.

Илья Эренбург начал со стихов. Его стихи не парили в небесах; подбитым крылом волочились они по праху и грязи земли. В них не было песни; они хрипели и стонали. Но все же они были существенны, не было в них никакого праздного версификаторства, чувствовалась в них какая–то подлинная нужда.

Помню «Еврейскую колыбельную» Эренбурга, — она была нежна и искренна, но ее как–то никто не услышал; помню его «Молитву о России» — ей как–то никто не поверил.

Стало ли Эренбургу от этого больно, разозлило ли это его, повлияло ли на него что другое — сказать трудно. Но во всяком случае в теперешнем Эренбурге налицо какое–то самоотравление.

Первая книга, написанная теперешним Эренбургом, «Хулио Хуренито и его ученики», — книга тяжелая, гнусная, смрадная, но остро талантливая и симптоматически чрезвычайно значительная, которую из истории наших дней не выкинешь и молчанием не обойдешь.

«Жизнь и гибель Николая Курбова» никакого сравнения с «Хулио Хуренито» не выдерживает. Конечно, и в Николае Курбове много таланта. Но это малосущественно. Ведь талант сам по себе — вещь не редкая. Важен талант не сам по себе, важна внутренняя правда его пути и значительность его достижения; его удача — дар существенного самоосуществления. Всего этого в «Николае Курбове» нет. В «Николае Курбове» талант Эренбурга очевиден только постольку, поскольку в нем очевиден его провал.

В чем же дело? Почему Хулио Хуренито вещь безусловно удачная, а Курбов безусловно неудачная?

Ответ возможен только один. Одно дело быть талантливымписателем, и совсем другое — художником. Одно дело справиться с проблемой остройпублицистической книгии другое — с созданиемромана.Одно дело мастерство очень рельефной характеристики и совсем другое — дар живого изображения. Разница эта не только разница двух внешних форм, но и разница двух внутренних установок. Острую публицистическую книгу можно написать и на терпкой ненависти; искусство же без любви невозможно. В «Хулио Хуренито» ненависть Эренбурга ощущается еще ядом; в Николай Курбове — только желчью.

Тема «Николая Курбова» — борьба старого и нового мира.

Фабула — покушение «братства Христа, меча и революции» на выдающегося чекиста Курбова. Нерв фабулы в любви, которая вспыхивает между террористкой и чекистом. Ее разрешение в том, что пришедшая убить чекиста террористка отдается ему, после чего он лишает себя жизни из принесенного ею револьвера. Она же уносится в царство мечты о материнстве и ребенке.

Атмосфера романа самая ужасная, какую себе только можно представить: кровь, доносы, убийства, чека, кабаки, проститутки, «ерзающие мужчины», «склеенные тела», смрадные души, прыщавые лица. Весь мир — загаженная квартира с испорченной канализацией и наглухо забитыми окнами. Ни глотка свежего воздуха, ни клочка синего неба.

И все же эта гнусная сторона романа с художественной точки зрения лучшее, что в нем есть. Будничный быт революции нарисован автором если и не существенно и не глубоко, то все же метко и рельефно. Роман секретарши ГПУ и члена контрреволюционной «пятерки», удачно увенчанный образом солежащих на смятой постели белорыбицы и сига, надолго остается в памяти каким–то тошнотворным натюрмортом. Также и «Тараканий брод» — смрадная трущоба, в которой по ночам собираются всяческие подонки, написан автором хотя уже с почти антихудожественным смакованием, но все же и с крепким изобразительным мастерством.

Менее удались Эренбургу буржуазные и контрреволюционные верхи. Тут много меньше искусства, больше публицистики и больше внешнего памфлетного сходства. Тут мертвая бессильная, почти официозная ненависть и ни одного живого образа: — карикатуры, формулы, силуэты.

Но предела угнетающей мертвописи Эренбург достигает в изображении своего героя — идейного чекиста Николая Курбова. Весь образ целиком взят с большевицкого плаката. Это героический пролетарий, вдохновенно шагающий навстречу пламенеющим кубам и трубам национализированных фабрик: «глаза — сталелитейный завод», «кровь грохочет под котлами сердца и висков», в голове одни идеи, в сердце борьба против жизни и женщин: «была ему дамой машина и нежно шептал он «динамо»».

Чтобы этот коммунистический броневик мог лучше действовать, он смазан какою–то сентиментальной жижицей, чем–то вроде пресловутой «капли молока пролетарским детям», которую рекламируют вывески московских детских домов.

«Николай Курбов с нежностью гладил паршивую головку»… «В дугах ножек, в глянце голодных глаз скачущих вдогонку бабе с пирожками, во всей картинной истонченности и прозрачности был (для него) знак, не просто дети — цветы этих лет. Цветут наперекор Антанте».

Не думаю, чтобы требовался очень тонкий критический слух, чтобы понять, до чего все это художественно лживо и мертво.

Нет сомнения, все русское искусство стоит сейчас на распутье. Старые идеалы и формы разбиты — новых еще нет. Безыдейное описательство надоело. Безликое изобразительство не влечет. Всем нам нужно крепко связаться со всем, что пережила Россия. Во всех нас пульсируют новые ритмы и зреет новая серьезность. Все это бесспорно верно, но не менее верно и то, что вопрос нового писателя — вопрос нашей общей судьбы, а не произвольного щучьего веления.

Вполне правильно почувствовав и рассчитав, что России нужен новый писатель, но этим новым писателем отнюдь еще не став, Илья Эренбург очевидно поторопился спровоцировать себя на написание романа вполне современного и по стилю, и по симпатиям, и по идейному содержанию.

Что из такого «предприятия» не могло выйти художественного произведения достойного дарования Эренбурга — само собою ясно.