Одному из подвижников и преподобных, затворившемуся на столпе*, сильно докучал бес блуда, день и ночь разжигая его на неподобные пожелания. Тот же взывал к борющему, ибо был тесним им, и препирался с ним, говоря: «Доколе будешь тиранить душу мою, нечистый бес? Доколе не престанешь искушать, всескверный? Отстань, наконец, от меня, ибо состарился вместе со мной. Отыми многое досаждение, позволь мне немного отложить плотскую брань». Поскольку это, и большее говорил часто преподобный, явился ему в один из дней бес видимым образом и говорит: «Если хочешь, чтобы я прекратил бороть и искушать тебя, поклянись мне никому не говорить, но сохранить, что скажу тебе». И старец, нехорошо делая, поклялся ему: «Клянусь живущим на небесах, что сохраню твое слово и никому из людей не расскажу». И бес: «Отныне, — говорит, — не поклоняйся иконе сей, и не буду бороть тебя». А была это икона Пресвятой Богородицы, держащей на руках Превечного Младенца. И когда отступила плотская брань от преподобного, пришел к нему через несколько дней некто из искуснейших старцев, и этот поведал ему всю правду. Старец же ответил: «Хорошо сделал, что сказал мне это дело. Знай же, что ты посмеян и плохо сделал, что поклялся бесу сохранить неразглашенной тайну. Но правду тебе скажу: лучше тебе не пропустить [ни одного] блудилища в городе*, только бы поклоняться и славить Спасительницу мира Богородицу и Госпожу нашу». Укрепив этими словами, старец оставил брата; и тотчас вновь приступает бес и говорит с гневом: «Что это, бесчестный старче? Не поклялся ли ты мне никому не рассказывать? И как же ты поведал этому старцу? Говорю тебе, что как клятвопреступник будешь судим перед Богом». Говорит старец: «Знай, что я обманулся и поклялся тебе, как не следовало. Теперь же лучше, чтобы ты докучал мне как нечистый пес, нежели, чтобы я перестал поклоняться Упованию нашего спасения и всего мира. А что о грехе клятвы — силен благой Бог простить меня».